Глава 50. Всего один...

Ледяной металл скользит по внутренней части локтя, кожа сжимается в мурашках…

Он намеренно медлит, позволяя мне прочувствовать каждую микроскопическую неровность иглы, каждый холодный сантиметр стали.

— Спокойно… дыши, — его голос обжигает ухо, пока кончик иглы впивается в кожу.

Боль — острая… чистая… ослепительная.

Вздрагиваю, но его ладонь железным обручем сжимает моё запястье, не позволяя отпрянуть. Кровь пульсирует в висках, смешивая страх и возбуждение в один пьянящий коктейль.

Я чувствую, как я ему подчинена и хоть и не прикована, я…

… я собой не властвую.

Игла погружается медленно, неумолимо, будто прожигая кожу. Чувствую, как сталь рассекает слои, как мышцы сжимаются в бесполезном сопротивлении.

Боль растекается горячими волнами, но глубже, под ней, уже пульсирует сама моя суть — тёплая, стыдная, непреодолимая...

— Хорошая девочка... — он нажимает на поршень, и лекарство вползает в вену, жгучее, как расплавленный мёд.

Мой стон рвётся из горла — длинный, дрожащий, неприличный. Низ живота сжимается в сладком спазме, и я чувствую…

… о боже как стыдно…

… как предательская влажность заливает бельё. Боль переплетается с наслаждением, стирая границы, заставляя меня содрогаться от каждого микроскопического движения иглы.

Он вынимает шприц, но боль не уходит — она тлеет под кожей, напоминая о себе с каждым ударом сердца.

— Вот видишь... — он вынимает иглу, но не отпускает. — Это было так страшно?

Да. Было.

Но я молчу. Просто киваю, закусив губу, потому что хочу, чтобы он продолжал.

— Тогда следующий раз будет дольше… — его губы касаются места укола, горячие, влажные, — … и глубже.

Я предательски сжимаю бёдра, чувствуя, как ещё одна волна жара заливает лоно.

— Давай сейчас еще.

***

Он отходит, кладет использованный шприц, берет новый — тоже металл, блестящий на солнце холодным блеском. Достает ампулу, наполняет…

В трезвой голове стучит “надо бежать”.

Но тело… Словно окоченело и сошло с ума. В жилах пульсирует жадное “еще” и жажда чтобы он… грубее… больнее…

Чтобы он принудил меня, заставил, наказал…

И словно нарочно он говорит:

— Иди сюда. Садись на кушетку.

Я должна выполнить его волю, пойти сама, но…

Импульс в башке — я резко открываю дверь, он с грохотом бьется об стенку.

— Аня! — его голос гремит как гром, но я уже мчусь по коридору.

Ноги подкашиваются, в висках стучит, а место укола горит, будто он оставил в моей вене не лекарство, а расплавленную металлическую жидкость.

Влетаю в палату, захлопываю дверь и падаю на кровать, дрожа.

Он придет… Сейчас придет, откроет дверь и… черт, у меня даже нет щеколды, чтобы запереться. Хотя кто мне позволит запираться, ведь это больница, а не отель.

Минуты тянутся в ледяной тишине. Ни шагов за дверью, ни стука, ни этого низкого голоса, что звучал как обещание наказания. Только мое предательское дыхание и пульсация между ног.

Я закрываю глаза — и снова чувствую его пальцы на своей коже. Холод иглы. Горячую волну, что разлилась по телу. Стыдное возбуждение, что сжало живот в тугой узел.

Боже, я хочу повторить.

Рука сама тянется к внутренней части локтя, к еле заметному следу от укола. Я нажимаю — боль вспыхивает, и по телу бегут мурашки.

Он знал.

Знал, что боль и страх только разожгут во мне это чувство, этот драйв, этот сумасшедший ритм, с которым сейчас стучит мое сердце.

Сжимаю бедра, кусаю губу, но картины не уходят: его темные глаза, твердые руки, обещание в голосе…

Мои мысли прерывает стук в дверь.