Глава 12.2

Главная городская площадь превратилась в арену, где этим вечером должно было случиться нечто беспрецедентное: гозерианин и крисиец собирались сойтись в поединке за руку Дивы.

Стемнело, и поле для боя окружено было факелами, а за его пределами всё было занято зрителями, сошедшимися на представление. Даже крыши окрестных домов усеяны были, как светлячками, множеством фонарей, которые принесли горожане, устроившиеся там, словно в ложах.

– Правила ещё объявят, – сказал Эмерик, разглядывая круглую арену, в свете факелов производящую впечатление сакрального места, где сегодня вечером должны принести жертву Богам, – Но я так понял, убивать его не обязательно, достаточно столкнуть с этой верхотуры.

Марек в этот момент смотрел на уходящие вверх ряды амфитеатра, украшенного цветными полотнами и знамёнами с гербами дворянских семей Крисии. В первом ряду на пышных подушках сидели герцог и его жена. Меж ними пустовало место Дивы, которая в сопровождении стражи из двух гозериан, осматривала площадь.

Медная Дева мягкими шагами выступала вдоль рядов амфитеатра, разглядывая арену. Волосы цвета мёда отливали золотом в свете живого огня от факелов. Крупные локоны рассыпались по спине и плечам, украшенные лишь лёгким гребнем. Платье оттенка тёмного рубина, украшенное бисером по вороту, на талии стягивал широкий пояс с узором из драгоценных камней. Пышные юбки едва заметно покачивались в такт шагам.

– Говорят, кое-кто из дворян был в ярости, когда узнал, что Леди Валерию охраняют наши, – Эмерик проследил за взглядом князя.

– До отъезда сможешь узнать кто именно?

– Да, – кивнул Эмерик.

У арены появился Килиан Тройд. Он остановился у противоположной стороны, не глядя на Марека и его свиту. Командира замковой стражи обступили легионеры, поглядывавшие на гозериан, кто с интересом, а кто с плохо скрываемой ненавистью.

– Ты погляди на эти рожи, – скривился Эмерик в ответ на взгляд одного из легионеров, – Смотрят так, словно я каждому из них в шапку наср…

– В бездну это, Эмерик, – отрезал Марек, предчувствуя, что друг собирается разразиться тирадой, – Мы впряглись в этот спектакль не ради того, чтобы на нас легионеры слюни пускали.

Эмерик хмыкнул и отвернулся.

Настало время начинать, и зрители заняли свои места. Гомон стал тише, взгляды всех присутствующих устремились на арену, куда из темноты за пределами круга, вышла верховная жрица.

В ритуальном образе Катаржина являла зрелище поистине сакральное. Чёрные волосы были заплетены в толстую косу, голова увенчана диадемой. Широкое монисто из золота, украшенное гранатами, на тёмной ткани туники в танцующем свете от факелов отливало кровью. Браслеты с адамантами обрамляли тонкие запястья, а мягкие складки ткани рядом с нежной кожей открытых рук, казались тёмной водой, из которой выходит обнажённая женщина.

Публика затаила дыхание в ожидании благословения от покровителя долины, голоса стихли.

Катаржина встала посреди арены и окинула собравшихся взглядом королевы, войско которой только что взяло неприступный город, подкупив его стражу. Взгляд её скользнул по Мареку, и он подумал, что так смотрит женщина, уверенная в своей победе.

– Поданные герцогства! – сказала жрица, голос её казался холоднее льда, – Высокочтимые гости! Нынче мы призываем Кирина, покровителя нашего края, дабы он благословил воинов, сражающихся за право обладать его даром, Дочерью Цветка Фатару. Пусть же он явит нам своё могущество, и услышим мы его волю.

Катаржина закрыла глаза и протянула вперёд ладони, будто готовясь взять нечто видимое лишь ей одной.

Внезапно стихло всё. Ни ветра, ни дыхания, ни единого звука, словно окружающиймир стал лишь картинкой на расшитом гобелене.

Жрица распахнула глаза, – в них, вместо изумрудной глубины, клубился туман. Казалось, он просачивался в мир, сквозь завесу, которую она приподнимала для того, кто выходил из небытия. Клубы тумана окутали арену, и тут тишину прорезал хриплый голос.

– С-с-с-лавные с-с-с-сыны Крис-с-с-сии, – из тумана над головой Катаржины, лишь неясным пятном теперь трепещущей в белой дымке, появилась огромная фигура Кирина.

Изгибающееся крепкое тело в блестящей чешуе и огромная голова, с ветвистым рогом посреди лба, – всё как в воспоминаниях Марека. Морда с жемчужно-белыми клыками и горящими глазами словно сошла со страниц манускриптов, она никогда не двигалась, будто исполинская кукла, посаженная на шест, а голос раздавался, казалось, не от парящего в воздухе чудища, а прямо из-под земли.

– С-с-с-скоро я буду с-с-с-с вами, – произнёс голос, – Но с-с-с-сегодня вы с-с-с-станете с-с-с-с-свидетелями моего с-с-с-слова. Пус-с-с-сть дос-с-с-с-стойный с-с-с-станет хозяином моего дара. Береж-ш-ш-ш-шёт дочь-ш-ш-ш мою и верен будет мне. Да с-с-с-свершится бой.

Исполина поглотил туман, мгла закружилась и стала терять плотность. Из белых клубов проступали черты жрицы, застывшей с пустыми глазами, смотревшими в мир духов.

Толпа следила за происходящим, никто не смел произнести ни звука, пока взгляд Катаржины не прояснился, и она не воздела руки к небу с возгласом.

– Такова воля Кирина! Поединок благословлён!

Крик ликования поднялся над амфитеатром и крышами домов вокруг площади. В воздух полетели лепестки цветов и шапки, со всех сторон принялись выкрикивать имя Кирина. Гозериане же молча сидели на своих местах, не разделяя общего воодушевления. Кирин не был их Богом, и в его благословении они не нуждались.