Глава 12 · Важные беседы

Гаврила время от времени поглядывал в окно, словно ждал условленного знака или привычного силуэта. Делал он это осторожно, без лишней суеты, но взгляд его всякий раз задерживался чуть дольше, чем требовалось. И мне невольно подумалось, что выискивал глазами он именно Ладу. Уж больно характерным казалось это ожидание. Тихое, упрямое, почти мальчишеское.

Наш новый лесничий, похоже, увлекся дружинницей всерьез и без оглядки на здравый смысл. Каждые утро и вечер он отправлялся на тренировку с такой решимостью, будто собирался не просто подтянуть форму, а лично выиграть войну с собственной неловкостью. И кто знает, что в этом было главным — желание соответствовать должности или стремление произвести впечатление на двоедушницу. Впрочем, одно другому вовсе не мешало. Наоборот, иногда именно сердечные дела лучше всяких приказов заставляют человека вставать пораньше, работать усерднее и держать спину ровно, даже когда ноги уже откровенно просят пощады.

Но, что примечательно, выглядел он вовсе не измученным и не подавленным. Ни тяжёлых вздохов, ни мрачных складок у глаз, ни особенного выражения лица, какое бывает у человека, который переоценил свои силы и теперь с тоской расплачивается за собственное усердие. Напротив, в походке его появилась уверенность, а в глазах спокойная собранность. Словно он нашёл для себя цель, которая стоила и ранних подъёмов, и синяков, и насмешек со стороны более опытных дружинников. А это, как ни крути, уже половина успеха.

Поэтому я не видел причин затевать со столичным гостем серьёзный разговор или, упаси Высший, читать ему наставления о благоразумии и служебной дисциплине. В жизни и без того хватает людей, готовых объяснить, как надо жить правильно. И редко находится тот, кто просто даёт человеку возможность самому набить пару шишек и сделать выводы без лишнего шума. Тем более, что даже Морозов, который обычно замечал всё и всех, на этот раз предпочёл не вмешиваться. А уж если воевода молчит и наблюдает со стороны, значит ситуация, по его разумению, находится в пределах допустимого и не требует срочного спасения. И, признаться честно, его спокойствие действовало на меня куда убедительнее любых слов.

— Как вы устроились, Гаврила Платонович? — внезапно спросила Вера Романовна участливым голосом.

Вопрос прозвучал неожиданно, словно камешек, брошенный в тихую воду. Гаврила сглотнул, чуть дернул кадыком и отчего-то покосился на меня, будто искал поддержки или хотя бы подтверждения, что отвечать следует спокойно и без лишних подробностей. Взгляд его задержался всего на секунду, но в этой короткой паузе промелькнуло смущение человека, которого застали врасплох самым безобидным вопросом.

— Все в порядке, — ответил он после короткого замешательства.

Сказано было уверенно, но как-то слишком быстро, словно он заранее приготовил этот ответ на случай возможных расспросов и теперь поспешил воспользоваться заготовкой, не вникая в тонкости разговора. Вид у него при этом стал чуть напряжённым, будто он ожидал, что на этом всё не закончится и за первым вопросом неизбежно последует второй.

Так оно, собственно, и случилось.

— Отчего же вы не зорюете? — невинно осведомилась Марина.

Она произнесла это спокойно, почти задумчиво, словно не пыталась поймать человека на слове. Но я сразу догадался, что девушки между собой уже успели обменяться взглядами и, по всей видимости, решили выяснить правду до конца. Причём сделать это без нажима, без упрёков, исключительно с женской терпеливой настойчивостью, от которой редко удаётся уклониться. Я невольно подумал, что Морозов был прав: каждая женщина немного ведьма.

— Что? — переспросил Гаврила, заметно покраснев.

Щёки его налились румянцем так быстро, будто кто-то подбросил в печь лишнее полено. Он растерянно моргнул, явно не ожидая подобного вопроса, и на мгновение выглядел человеком, которого поймали за занятием, вполне безобидным, но всё же требующим объяснений.

Марина чуть наклонила голову, глядя на него без насмешки.

— Вы каждое утро уходите до рассвета, — пояснила она. — Я это заметила, потому что ваша комната напротив, и мне хорошо слышно, как скрипит дверь.

Она сказала это буднично, почти по-домашнему, словно речь шла не о тайне, а о простой бытовой привычке, которую невозможно скрыть в старом доме, где каждая доска знает характер жильца и откликается на шаги.

— Скрипит? — всполошился домовой так резко, будто его не просто окликнули, а дернули за рукав. Он тут же появился в столовой, словно стоял за дверью и только ждал повода вмешаться. — Когда это в доме что-то скрипело?

Сказано было с таким возмущением, словно речь шла не о старой двери, а о подрыве семейной чести. Никифор стоял посреди комнаты, расправив плечи и глядя на нас с неподдельным негодованием хозяина, которому намекнули на беспорядок в собственном доме.

— Ну, может и не скрипит, — тут же примирительно проворковала сестра, заметив, как быстро закипает наш хранитель. — Но я слышу, как открывается дверь. Может, это сквозняк…

Она сказала это мягко, почти ласково, словно гладила рассерженного кота, который уже выгнул спину и готов был зашипеть.

— Что? — пуще прежнего возмутился Никифор и даже сделал шаг вперёд, будто собирался лично проверить каждый угол. — У меня отродясь не бывало сквозняков.

Он произнес это с такой уверенностью, словно лично заключил договор с ветром и строго-настрого запретил ему появляться в доме без приглашения. Лицо его стало серьёзным, брови сошлись на переносице, а взгляд метнулся к окнам, к двери, к потолку — как у человека, который пытается найти виновника происшествия и уже заранее готов устроить ему разнос.

— Если открыть окно, то будет тянуть, — миролюбиво предположила Вера. Она явно пыталась разрядить обстановку и вернуть разговор в безопасное русло.

— Ну, тут не поспоришь, — домовой почесал затылок, чуть смягчившись, хотя выражение лица у него всё ещё оставалось настороженным. Потом он резко повернулся к смущённому Гавриле и, прищурившись, спросил: — Вы зачем окно распахиваете? Там же казарма. На что там смотреть?

Вопрос прозвучал с хозяйской заботой, с какой старший по дому интересуется, зачем молодой человек открыл ворота настежь в морозную ночь. Гаврила стал пунцовым, будто его облили горячим чаем, и потупился, не зная, куда девать глаза. Вид у него был такой, словно он вдруг оказался учеником, которого спросили о проступке перед всем классом.

— Я тоже открываю, — вступился я за гостя, стараясь говорить спокойно и без нажима. — Потому как к утру хочется свежести.

Мне не хотелось, чтобы разговор превратился в допрос, тем более по такому пустяковому поводу.

— Никогда вы этого не делаете, — фыркнул домовой с уверенным видом, каким говорят люди, знающие чужие привычки лучше самих хозяев. И тут же добавил, чуть приподняв подбородок: — Это я вам открываю по утрам раму.

Он произнес это с гордостью, словно сообщил о важной заслуге, о которой до сих пор скромно молчал.

— Разве? — я сделал удивлённое лицо, словно только сейчас понял, кто именно проветривает мою спальню. — Так это вы птицу запустили не так давно?

Никифор замер. Он стоял неподвижно, будто олень в свете фар, застигнутый на месте неожиданным вопросом. На мгновение в его глазах мелькнуло растерянное выражение, а потом он всплеснул руками и воскликнул с явным раздражением:

— Заболтали вы меня совсем. У меня ведь пирог подгорит. С яблоками, между прочим.

С этими словами он стремительно развернулся и выскочил из столовой так поспешно, будто вспомнил о деле государственной важности. Шаги его быстро стихли в коридоре.

Все присутствующие невольно перевели взгляды на пирог с яблоками, который уже стоял посреди стола и источал такой тёплый, домашний аромат сдобы.

— Казармы, значит, — медовым голосом протянула сестра. — А вы времени даром не теряете, Гаврила Платонович.

Слова её прозвучали почти ласково. Она улыбалась спокойно, без насмешки, однако взгляд её был внимательный, цепкий, словно она уже всё поняла и теперь лишь аккуратно подводила собеседника к признанию, чтобы тот не чувствовал себя загнанным в угол.

— О чем вы? — буркнул парень, стараясь говорить уверенно, но голос его прозвучал глухо и чуть раздражённо, как у человека, которого застали на полпути между оправданием и смущением.

Он отвёл взгляд в сторону, будто в комнате внезапно стало слишком жарко. Руки его на мгновение замерли, потом неловко сжались, и стало ясно, что разговор этот доставляет ему больше беспокойства, чем он готов был показать.

— Мы все понимаем, — продолжила Марина с легкой улыбкой, не меняя тона и не торопясь.

— Понимаете? — уточнил Дроздов и смахнул со лба выступившую испарину, стараясь сохранить достоинство.

Он явно пытался угадать, к чему ведёт разговор и не скрывается ли за этими словами какой-нибудь подвох. Но в голосе Марины было столько спокойствия, что сердиться на неё было попросту невозможно.

— Вы решили привести себя в форму, — с лёгкостью продолжила она, будто говорила о самой естественной вещи на свете. — Готовитесь к долгим переходам по лесу.

— Это очень мудро с вашей стороны, — поддержала подругу Вера, кивнув одобрительно.

— Ну… так и есть, — промямлил парень, окончательно растерявшись под этим спокойным, доброжелательным вниманием.

Он опустил глаза, чуть пожал плечами и неловко выдохнул, будто признался в чём-то очевидном, но всё равно немного смущающем. Впрочем, в его лице уже не было прежнего напряжения — скорее тихое облегчение человека, которого поняли правильно и не стали расспрашивать дальше.

— Вот только вы должны понимать, что своим видом вы можете смутить девушку, — произнесла Марина без укоризны.

— Какую? — опешил Гаврила, растерянно моргнув.

Он явно не сразу понял, к чему ведёт разговор. В его голосе прозвучало искреннее удивление человека, который искал подвох там, где его не было, и потому на мгновение оказался совершенно безоружным перед простой житейской логикой.

— Любую, — усмехнулась Соколова и тут же, не меняя спокойного выражения лица, строго продолжила: — в дружине есть девицы.

— Там все тренируются по утрам, — с долей вызова заявил гость, выпрямившись и словно собравшись с духом. — И в дружине равенство. Там не разделяют на дамское и мужское.

Сказано было уверенно, даже немного упрямо, как человек, который решил отстоять своё мнение и показать, что не привык уступать без аргументов. В его голосе появилась твёрдость, а еще желание доказать свою правоту, и одновременно не выглядеть глупо.

— Но ведь вы не в дружине, — напомнила Вера. — И не приносили присягу.

После этих слов она выразительно взглянула на меня, и в этом взгляде было больше смысла, чем в длинной речи. Я сразу понял, что разговор подошёл к той самой точке, где требуется моё слово.

В её глазах читалась просьба вмешаться. И я догадался, что мне предоставилась редкая возможность получить преданность Дроздова без долгих уговоров и лишних обещаний. Такие моменты не случаются часто, и упускать их было бы непростительной роскошью.

— Стоит принести клятву верности Северску, если вы намерены остаться здесь, — словно между прочим произнес я, не повышая голоса и не придавая словам излишней торжественности.

Я сказал это спокойно, буднично, как человек, который предлагает разумный шаг, а не выдвигает ультиматум. В моём тоне не было давления, только уверенность в том, что решение это очевидное и справедливое.

— Северску и князю, — так же беспечно добавила Соколова.

Она произнесла это легко, почти невесомо, и тем самым дополнила фразу, не придавая ей особого значения.

На мгновение в её глазах отразился солнечный блик. Свет скользнул по зрачкам, и мне вдруг померещилось, что они вытянулись, стали узкими, почти кошачьими. Видение было коротким, едва уловимым, словно игра света на стекле. В следующую секунду мираж исчез, и передо мной вновь стояла знакомая Вера Романовна.

— Конечно я принесу, — закивал Дроздов.

— В дом ничего не приносить без моего согласия, — донёсся до нас голос домового из столовой.

В голосе Никифора звучала привычная хозяйская настороженность, словно он уже заранее подозревал, что в дом могут занести что-нибудь сомнительное — хоть новую привычку, хоть еще одну проклятую печную заслонку.

Мы не сговариваясь засмеялись, и этот смех вышел лёгким, тёплым, беззлобным. Он словно разогнал напряжение, которое ещё витало в комнате, и воздух сразу стал светлее.

Гаврила уже не краснел, как прежде, и держался увереннее, но всё равно время от времени поглядывал в окно. В ее взгляде читалось ожидание, тихое и настойчивое, как у человека, который надеется увидеть знакомую фигуру и каждый раз немного разочаровывается, когда двор остаётся пустым.

— У вас ведь серьёзные намерения? — спросил я спокойно.

Вопрос этот был не про службу и не про порядок, а про внутренний выбор — тот самый, который нельзя навязать приказом.

— Что… да… Конечно, — на одном дыхании заявил гость.

Он ответил быстро, даже слишком быстро, словно боялся, что промедление будет расценено как слабость.

— Северск не прощает сомнений, — неожиданно глухо произнесла Марина.

Голос её прозвучал тихо, но весомо, и в этот момент она показалась немного старше своих лет.

— Я твёрдо решил остаться здесь, — нахмурился Гаврила, и на лице его проступила серьёзность. — Эти места для меня — ожившая мечта. И дело не только…

Он запнулся, словно наткнулся на собственные мысли и на мгновение растерял слова. Потом резко вскинул голову, будто отбрасывая сомнения, и с вызовом произнёс:

— Не только в том, что я намерен ухаживать за Ладой. Она особенная девушка, и я хочу завоевать её сердце. Но даже если она мне откажет… — голос его дрогнул, едва заметно, — я останусь в Северске.

Сказано это было искренне, без притворства, и в этих словах чувствовалась решимость, которая не нуждается в громких обещаниях. Он говорил как человек, уже сделавший выбор и готовый принять последствия, какими бы они ни оказались.

— Вот и славно, — я наклонился к нему и хлопнул по плечу, не сильно, но по-дружески. — А что до «откажет», мне кажется, что вы напрасно об этом переживаете.

Сказал я это спокойно, с лёгкой улыбкой, чтобы поддержать его и дать понять, что страхи его вполне понятны, но вовсе не обязательны.

— Пережёвывать надо старательно, чтобы не подавиться, — выдал появившийся в дверях домовой.

Он стоял на пороге с видом человека, который случайно оказался свидетелем разговора, хотя было совершенно ясно, что слышал он каждое произнесённое здесь слово. В голосе его звучала привычная хозяйская мудрость, поданная в форме короткой, колючей, но по-своему заботливой шутки.

Я не сомневался, что Никифор давно прислушивался к нашей беседе и потому решил разрядить обстановку, пока разговор не стал слишком серьёзным. И это действительно было к месту.

На полу метнулась тень — быстрая, юркая. И уже через секунду на стол запрыгнул Мурзик.

Он поднялся на задние лапки, тряхнул ховстом и по-хозяйски оглядел тарелки и чашки, внимательно, обстоятельно, будто проводил утреннюю ревизию имущества. Нос его чуть подрагивал, усы дрогнули, а глаза скользили по столу с таким деловым выражением, что на мгновение можно было подумать — перед нами не бельчонок, а строгий распорядитель кухни, проверяющий, всё ли приготовлено как следует.

Осмотр занял у него всего пару секунд, но выглядел он при этом так серьёзно, словно решал вопрос государственной важности. А потом, не теряя времени на лишние церемонии, Мурзик ловко оттолкнулся лапками и одним точным прыжком оказался на плече у Веры.

Сел он там уверенно, словно занял своё законное место и не собирался его уступать. Хвост его плавно лег на плечо девушки.

Вера Романовна даже не удивилась. Она тотчас отломила кусочек выпечки и протянула питомцу.

Мурзик принял угощение с достоинством, словно получил заслуженную награду за безупречную службу. Он осторожно взял лакомство лапками, поднёс к мордочке и довольно прищурился. В этот момент Вера ласково почесала его за ушком.

Пушистый манипулятор заметно расслабился, вытянулся, прикрыл глаза и на мгновение стал похож на существо, которому в этом мире всё удалось — и заботу получить, и угощение заслужить, и внимание к себе привлечь.

А потом он покосился на меня. Он смотрел на меня так, словно получил приз, о котором я мог только мечтать, и теперь наслаждался своим триумфом без лишней скромности.

И мне показалось, что он при этом ещё и усмехнулся — совершенно по-человечески, с той самой хитрой, довольной улыбкой, которая бывает у существ, точно знающих цену своему обаянию.