Глава 19 · Разница поколений

Я вошел в свою комнату и закрыл за собой дверь. Снял пиджак и повесил его на спинку кресла, прошёл к шкафу. Открыл дверцы и ахнул. Там висел костюм, которого раньше не было. И он отлично подходил к прогулке в лесу.

— Спасибо, — произнес я в тишине, точно понимая, что одежду для меня приготовил Никифор. А это значит, что он окончательно принял меня как князя. В ином случае домовой не стал бы проявлять такую заботу.

Быстро переоделся, не особенно удивляясь, что одежда была мне впору. На секунду замер перед зеркалом, чуть склонив голову и критически осматривая себя. И довольно подмигнул отражению. Из зеркала на меня смотрел молодой человек в плотной камуфляжной куртке и широких зеленых штанах.

Отошел от шкафа и направился было двери, но уже у выхода замер. Встреча может пройти не так гладко, как хотелось бы. Если вообще состоится. Потому что если мастер Дубов еще может пойти на уступки, то Иволгин вполне может проигнорировать мою просьбу о встрече. Нужен был посредник. Человек, которого уважали бы оба, и на предложение которого оба бы согласились. И немного подумав, я достал из кармана телефон и нашел в списке контактов знакомый номер. На секунду задержался, а затем все-таки нажал на кнопку вызова.

Трубку взяли быстро:

— Слушаю вас, мастер-князь, — послышался в динамике знакомый голос.

— Добрый, — ответил я. — Мне нужна помощь. В очередной раз.

В динамике повисла короткая пауза

— Слушаю вас, — произнес собеседник.

— Мне нужно встретиться с Митричем и Иволгиным, чтобы обсудить детали предстоящей экспедиции, — ответил я. — И желательно, чтобы мы обсуждали это не через гонцов, а сидя за одним столом.

— Смелое решение, — хмыкнул собеседник. — И довольно сложное. Как я понимаю, вы хотите, чтобы я поговорил с обоими и уговорил их на встречу?

— Именно, — согласился я.

— Задача не из легких. Но я попытаюсь. Дам вам знать о результатах, Николай Арсентьевич, — послышалось в динамике и собеседник завершил вызов. Я же некоторое время просто стоял, глядя на потемневший экран телефона, затем убрал его в карман и вышел из комнаты.

В гостиной меня ждали Морозов и Дроздов. Они сидели в креслах у камина, вполголоса что-то обсуждая. Но едва я спустился — они прекратили разговор и обернулись ко мне.

Морозов окинул меня быстрым оценивающим взглядом и кивнул.

— В лес, значит, — произнёс он негромко.

— Да, — ответил я и подошёл к столу.

— Собрать Митрича и Иволгина вместе сложная задача, Николай Арсентьевич, — начал воевода, и я кивнул:

— Поэтому я попросил нашего общего знакомого о помощи.

Воевода немного помолчала, глядя на огонь, затем уточнил:

— Он согласился?

— Сказал, что постарается.

Морозов тихо хмыкнул.

— В его случае этого достаточно. Думаете, у него получится?

Он взглянул на меня, но я пожал плечами:

— Если не он, то кто?

— Тоже верно, — согласился воевода.

Некоторое время мы молчали. Поленья в камине потрескивали, смола тихо вскипала в трещинах, редкие искры вспыхивали и гасли, не успев долететь до решётки. Свет от пламени ложился на лица неровно, подчеркивая тени под глазами и делая выражения строже, чем они были на самом деле.

Дроздов сидел чуть в стороне, опершись локтями на колени. Он смотрел на огонь, но, судя по тому, как напряжённо были сведены его брови, мысли его были далеко не в гостиной.

— Если их усадить за один стол, — тихо произнёс воевода, — это уже будет половина дела.

Я усмехнулся:

— Останется самое сложное: уговорить их действовать сообща.

Подошёл ближе к камину, протянул ладони к огню и продолжил:

— Если Иволгин вообще согласится на встречу. Гарантию этого не смог дать даже мастер Молчанов.

Воевода открыл было рот, чтобы ответить, но разговор прервал едва слышный стук в окно. И мы не сговариваясь обернулись в сторону звука.

На подоконнике снаружи сидела ворона. Чёрная, с гладким, почти маслянистым блеском перьев. Она сидела так спокойно, будто всегда была частью этого дома. Только глаза, внимательные, светлые, слишком осмысленно скользнули по нам.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

Поленья в камине тихо потрескивали. Искра лениво взвилась вверх. Дроздов медленно выпрямился.

— Ну вот и ответ, — негромко заметил Морозов.

Я шагнул к окну. Ворона не отпрянула. Не вспорхнула. Лишь чуть склонила голову набок, разглядывая меня. Я осторожно приоткрыл раму. Холодный воздух скользнул в комнату тонкой струёй.

— Ну, здравствуй, — произнёс я.

Птица моргнула. А потом открыла ключ и откашлялась. Прямо как человек. А затем проговорила. Голос прозвучал негромко, но отчётливо — так, будто его произнесли не клювом, а оно возникло в воздухе между нами:

— Готов встретиться.

Я почувствовал, как напряжение, свернувшееся пружиной где-то под рёбрами, слегка ослабло.

— Благодарю, — сказал я спокойно. — Передай Иволгину, что я ценю его решение.

Ворона ещё секунду смотрела на меня. Затем щелкнула клювом, широким, уверенным движением расправила крылья и взмыла вверх. Тень её скользнула по стеклу и исчезла.

Я закрыл раму. Тепло камина снова мягко окутало гостиную.

— Значит, один согласился, — произнёс Дроздов, словно проверяя новость на вес.

Морозов кивнул.

— Дело остаётся за Митричем. Если Молчанов уговорит и его, вечер обещает быть… насыщенным.

Он сказал это задумчиво и без тени иронии.

— Нужно всё подготовить, — ответил я и добавил. — Если они оба придут, разговор должен пройти спокойно.

Откуда-то сверху послышались приглушённые голоса и шелест ткани. Судя по всему, Марина выбирала одежду для похода. Делала она это, судя по всему, обстоятельно. Как иные люди собираются не в лес, а на приём к Императору. Впрочем, меня это не особенно удивляло. Сестра всегда собиралась долго, тщательно и с полной уверенностью, что правильно подобранное платье способно спасти если не жизнь, то хотя бы настроение. А иногда это бывает не менее важным.

— Николай Арсентьевич, вы уверены, что стоит брать с собой вашу сестру? — осторожно осведомился воевода.

Говорил он спокойно, но в голосе его мне послышалась настороженность.

— Она как-то обмолвилась, что Иволгину очень не понравился её приезд в Северск, — пояснил он.

Я невольно вспомнил их первую встречу, лицо Иволгина, его прищуренный, недовольный взгляд и ту едва заметную холодность, с которой он отнёсся к Марине. Ничего прямого сказано не было, но в Северске вообще редко говорят прямо. Особенно если дело касается старшего народа. Здесь и молчанием могут пообещать больше, чем иной столичный чиновник целой речью.

— И я был этому свидетелем, — согласился я. — Насколько я понял, Иволгин не особенно жалует столичных барышень.

Я произнес это без раздражения. Младший леший производил впечатление существа, которое мало кого жалует по-настоящему. А уж к людям из столицы он относился с особой осторожностью. И я его понимал. Никогда не знаешь, чего стоит ждать от таких гостей.

— В моём мире лешие не жаловали всех людей, не разделяя их на пол, возраст и происхождение, — вздохнул Морозов и потёр переносицу.

Жест вышел усталым, будто воспоминания действительно причиняли ему физическую боль. На мгновение лицо воеводы стало замкнутым, суровым, и я вдруг снова вспомнил, что за его спокойствием стоит не только опыт службы, но и прошлое, куда он заглядывал неохотно.

Он помолчал, прислушиваясь к голосам наверху, потом добавил уже тише:

— Так что я бы не стал надеяться, что лес встретит вашу сестру с хлебом, солью и веночком из ромашек. Максимум с корягой под ногами. И то, если Иволгин будет в хорошем настроении.

Я посмотрел на него и неожиданно для самого себя спросил:

— Вы их уничтожали? Леших?

В комнате сразу стало тише. Владимир Васильевич замер. Некоторое время смотрел перед собой, будто раздумывая, стоит ли отвечать, а потом медленно поднял на меня взгляд:

— Я служил на благо Империи, — произнёс он глухо. — И делал то, что должен был.

В его голосе не было гордости. Только память о долге, который когда-то казался единственно верным путем.

— Тогда мне это казалось правильным, — добавил он после короткой паузы.

Морозов опустил взгляд, провёл большим пальцем по костяшкам другой руки, словно считал невидимые зарубки.

— Многое из того, что я делал было неправиль…

Он не договорил, оборвавшись на полуслове. Замолчал и повернулся к окну. Я тоже невольно проследил за его взглядом. И заметил, как за стеклом мелькнула огромная тень. Она прошла быстро, почти бесшумно, заслонив на мгновение свет, и исчезла так же внезапно, как появилась.

— Вот и ответ, — тихо произнёс Морозов.

Я кивнул и направился к двери. Вышел на крыльцо, на мгновение останорвился, прислушиваясь.

И сперва я заметил только движение в небе. Широкое, неторопливое, почти величавое. И присмотревшись в парящий силуэт смог рассмотреть сову. Птица не металась, не билась крыльями, как перепуганная, а описывала над домом ровные, размеренные круги. В её полёте было что-то осмысленное, будто она не просто искала добычу или место для посадки, а проверяла двор, крыльцо и меня заодно. Крылья её скользили по воздуху бесшумно, без единого лишнего взмаха, и от этого казались ещё больше.

Затем сова, будто решив, что церемоний на сегодня достаточно, плавно спустилась ниже, прошла вдоль края крыши, на мгновение зависла тёмной тенью на фоне светлого неба и опустилась на перила.

Сделала это совершенно бесшумно, несмотря на внушительный размер. Перила даже не скрипнули, будто дом заранее знал, кого принимает, и не счёл нужным выдавать гостя лишним звуком.

Я остановился напротив и несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Сова сидела прямо, распушив грудь, и глядела на меня круглыми, неподвижными глазами. Вид у неё был важный, почти чиновничий, словно она явилась не с ветки далекой ели, а по срочному поручению, с печатью и правом требовать немедленного внимания.

Я выдохнул, не стал ни кланяться, ни задавать глупых вопросов, а просто уверенно произнёс:

— Слушаю.

Сова склонила голову и взглянула на меня так, словно я сказал нечто совершенно неприличное. Или, по меньшей мере, нарушил установленный порядок переговоров с ночными птицами, о котором меня, разумеется, никто не удосужился предупредить. Она несколько мгновений смотрела на меня с явным изумлением, потом стряхнулась всем телом, распушив рябые перья, и сделалась ещё крупнее, чем прежде.

Вид у неё стал такой, будто она хотела сообщить: слушать, конечно, можно, но сначала неплохо бы научиться правильно обращаться к уважаемым пернатым посланникам.

— Разговариваете с птицей, мастер-князь? — послышался за спиной голос Лады.

Она подошла к крыльцу почти бесшумно, как и полагалось дружиннице, которая привыкла ступать так, чтобы её заметили только тогда, когда она сама сочтёт нужным. Голос девушки прозвучал спокойно, но в нём слышалась настороженность, и от этого вопрос показался не насмешливым, а вполне практическим.

Я смутился, услышав её вопрос, и на мгновение даже пожал плечами. Видимо, со стороны всё действительно выглядело странновато: князь стоит на крыльце, смотрит в глаза крупной сове и с важным видом предлагает ей высказаться. Хотя, если рассудить трезво, за последние недели в моей жизни случались вещи и более сомнительные.

— От Иволгина прилетала ворона, — пояснил я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Вот я и подумал…

Договорить не успел, потому что Лада тихо хмыкнула и поднялась на ступени. Она двигалась уверенно, без спешки, но с внутренней собранностью, будто уже поняла, что происходит, и теперь собиралась поправить неразумного городского князя, пока тот окончательно не опозорился перед ночной птицей.

— Иволгин — продвинутый леший, — сказала девушка. — Современный. А Митрич у нас консервативный.

Произнесла она это совершенно серьёзно, словно объясняла разницу между двумя ведомствами, одно из которых уже освоило телефон, а второе всё ещё доверяет только сургучу и личной печати. В её голосе не было иронии, но именно от этой будничности сказанное звучало особенно выразительно.

Лада осторожно подняла сову с перил. Сделала это ловко, не причиняя птице вреда, но и не оставляя той возможности возражать. Сова недовольно распушилась, округлила глаза и выглядела так, будто собиралась подать жалобу в ближайший совиный совет. Дружинница тихонько её тряхнула, совсем чуть-чуть, но достаточно уверенно.

Птица разжала лапу, и на доски крыльца упало что-то небольшое.

— Митрич голосовыми сообщениями не общается, — важно сообщила Лада, возвращая птицу на место. — Он присылает текстовые.

Сова, вновь оказавшись на перилах, недовольно щёлкнула клювом и отодвинулась от девушки подальше, сохраняя при этом остатки достоинства. Вид у неё был оскорблённый до глубины перьев. Если бы птицы умели писать рапорты, думаю, через час Митрич получил бы подробную жалобу на грубое обращение с посыльным составом.

Я нагнулся и поднял с пола кусочек коры. Он был сухой, тёмный, шероховатый на ощупь, будто его сняли со старого дерева, которое помнило больше, чем хотело рассказывать. На внутренней стороне было нацарапано всего одно слово:

«Да».

— Ёмко, — выдохнул я, ощущая, как в груди становится легче.

Всего одно слово на кусочке коры, а будто целый камень с души сняли. Не объяснение, не длинное письмо с подробностями, не очередная загадка, которую потом пришлось бы разбирать всем домом до самого ужина. Просто «да». Кратко, сухо и, пожалуй, даже с некоторым лесным достоинством. В этом чувствовался Митрич. Старый леший, похоже, не считал нужным тратить лишние буквы там, где можно обойтись одной.

— Старый леший не очень любит длинные сообщения, — улыбнулась Лада.

Она сказала это почти ласково, с привычной снисходительностью, с какой говорят о старших, чьи странности давно стали частью общего уклада. Затем девушка чуть повернула голову, посмотрела на меня внимательнее и уточнила:

— А вы в лес собираетесь?

Вопрос прозвучал спокойно, но слишком быстро, чтобы быть праздным. Лада умела держать лицо, как всякая дружинница, привыкшая не выдавать лишнего, но в голосе её всё равно мелькнуло напряжение. Она уже знала ответ или, по крайней мере, догадывалась.

— Собираемся, — подтвердил я.

Лада тут же взглянула в сторону дома, словно мысленно проверяя, кто из нас уже готов, а кто ещё выбирает между тёплой курткой и гордостью. Потом снова посмотрела на меня.

— И Гаврила Платонович идёт? — быстро спросила она и тут же закусила губу, будто сама услышала, как поспешно это прозвучало. — Если так, то можно мне с вами.

Она стояла прямо, собранная, почти строгая, но в этом её вопросе было столько живого беспокойства, что скрыть его не получилось. И, признаться, я не стал делать вид, будто не заметил. Иногда человека лучше не спасать от очевидного. Особенно если очевидное само уже пришло, встало на крыльцо и попросилось в лес.

— Беспокоишься о нём? — осведомился я.

Лада не отвела взгляд.

— Иногда, — ответила дружинница.

Сказала это ровно, без смущения, будто признавала не слабость, а факт. В её глазах вспыхнуло упрямство.

— Он не слабый. Но…

— Собирайся, — перебил я девушку.

Она на мгновение замерла, словно не сразу поверила, что не придётся спорить, доказывать и отстаивать своё право идти рядом. Потом лицо её чуть посветлело, и радость в глазах мелькнула так яро, что на месте Гаврилы Платоновича я бы, пожалуй, счёл это достойной причиной вставать до рассвета ещё лет десять подряд.

— Я не считаю Дроздова слабым, — добавил я. — Но если человек дорог, то за него всё равно стоит беспокоиться.