Глава 3 · Дорога к ведьме

Мы уже подъезжали к знакомому повороту, откуда начиналась дорога через лес к особняку, когда из-за придорожных кустов на проезжую часть буквально вылетел взлохмаченный мужик. Он замахал руками так отчаянно, будто от этого зависела не только его судьба, но и, заодно, наша.

Морозов выругался глухо, сквозь зубы, и резко ударил по тормозам. Машину чуть повело, но он удержал её уверенно, остановив буквально в нескольких шагах от живого, выскочившего на дорогу препятствия.

— Вот же чахотка… — прошипел он, уже открывая дверь. — Тебе жить надоело, болезный?

Он выбрался наружу с тем выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Мужик тут же отшатнулся, но с дороги не ушёл. Только сдёрнул с головы кепку и начал мять её в руках, переминаясь с ноги на ногу.

— Не вели казнить, добрый человек, — затараторил он, стараясь говорить как можно почтительно. — Но тут такое случилось…

Я не стал отсиживаться в салоне и тоже вышел, закрыв за собой дверь. В воздухе пахло влажной землёй и листвой, и вся эта сцена на фоне спокойного леса выглядела ещё более нелепо.

— Что происходит? — осведомился я, с любопытством оглядывая взъерошенного селянина.

Он тут же перевёл взгляд на меня, и в глазах его мелькнуло облегчение.

— Княже… — выдохнул он, ещё ниже склоняя голову. — Не велите казнить…

— Не велит, — перебил его Морозов, бросив на меня короткий взгляд и снова сосредоточившись на мужике. — Ты чего выскочил-то?

Он оглянулся по сторонам с подозрением, словно ожидал, что из леса сейчас выскочит ещё с десяток таких же отчаянных селян.

— Так помощь нужна, — сообщил мужик с готовностью, будто это объясняло всё происходящее. — Меня Пахомом кличут.

Он сделал шаг ближе, но тут же остановился, заметив, как воевода чуть нахмурился.

— У меня лошадь свалилась в канаву, — продолжил он уже тише, но с явной тревогой. — И вытащить никак…

Морозов тяжело выдохнул.

— Ну конечно, — пробормотал он. — И именно на нашей дороге.

Я невольно усмехнулся.

— Пахом, говоришь? — уточнил я, глядя на него внимательнее.

— Так точно, княже, — кивнул он, сжимая кепку так, будто от этого зависел исход разговора.

— Далеко отсюда? — поинтересовался я.

— Да тут, за поворотом, — поспешил ответить он. — Недалеко совсем.

Я переглянулся с Морозовым. Тот закатил глаза, но спорить не стал. Зачем-то обошел машину и вынул что-то из багажника.

— Ладно, — буркнул он. — Сейчас разрешим твою беду.

Пахом облегчённо выдохнул, будто с него сняли тяжёлый груз.

— Показывай где, — перебил его воевода, не давая мужику окончательно запутаться в извинениях, и оглянулся на меня. — Вы бы обождали пока…

Я уже снимал пиджак, чтобы бросить его в салон.

— Я с вами, — ответил я спокойно.

Мужик тут же смутился ещё больше, будто только сейчас осознал, с кем имеет дело.

Он неловко покосился на Морозова и торопливо заговорил:

— Как можно… я ж не понял, что это князь…

Я усмехнулся.

— Помощь нужна? — уточнил я.

Он энергично закивал.

— Ага.

— Так веди куда надо, — велел Владимир Васильевич и, не дожидаясь дальнейших объяснений, зашагал вперёд.

Пахом поспешил за ним, всё ещё держа кепку в руках, будто не решаясь надеть её обратно. Я пошёл следом.

— Как лошадь упала? — спросил я, чтобы хоть немного прояснить ситуацию.

Мужик обернулся на ходу.

— Испугалась чего-то… — ответил он, сбиваясь. — Шарахнулась в сторону. Я в последний момент сумел с неё свалиться, а она…

Он махнул рукой вперёд, будто это должно было всё объяснить.

— … в канаву и полетела.

Мы вышли к обочине, где вдоль дороги тянулась глубокая канава, заросшая травой.

На дне, действительно, была лошадь. Она лежала на спине, тяжело дышала и слабо дёргала ногами в воздухе, словно всё ещё пыталась подняться, но силы уже почти оставили её. Тело её было напряжено, но в этом напряжении чувствовалась усталость, которая приходит после долгой и бесполезной борьбы.

Пахом остановился, стиснул кепку в руках и тихо выдохнул:

— Вот…

Морозов прищурился, оценивая положение.

— Долго она так? — спросил он коротко.

— Да уж… — замялся мужик. — Я как смог — сразу за помощью побежал. Она всё билась, билась… а теперь уже и сил нет.

Я сделал шаг ближе к краю канавы, внимательно глядя на животное. Лошадь попыталась дернуться, когда мы подошли, но тут же снова обмякла, будто поняла, что это бесполезно.

— Спокойно, — негромко сказал я, сам не понимая, к кому обращаюсь — к ней или к Пахому.

Пахом тяжело вздохнул, глядя на беспомощно раскинувшееся в канаве животное, и покачал головой так, будто заранее сожалел о том, что сказать дальше.

— Лопата нужна, — произнёс он с тоской. — Я бы сходил домой, да как же оставить животину… тут ведь лес рядом. Мало ли кто выйдет.

Он понизил голос и добавил уже с явной тревогой:

— Волки ведь. Сожрут и не подавятся.

Я бросил на него короткий взгляд.

— А сам-то волков не боишься? — уточнил я.

Пахом тут же выпрямился, подбоченился, будто вопрос задел его за живое.

— А чего их бояться? — с вызовом ответил он. — Я ведь и палкой отбиться могу.

Морозов прищурился.

— Уверен? — спросил он с той самой интонацией, после которой обычно следует что-нибудь неприятное.

Пахом замялся на секунду. Потом кашлянул, почесал затылок и добавил уже куда менее уверенно:

— Ну… попытаться отпугнуть точно могу.

Он покосился в сторону леса и, понизив голос, продолжил:

— А ежели не поможет, то пока они будут в канаве лошадь доедать… я уж точно успею убёгнуть.

Я невольно усмехнулся и заметил:

— План, конечно, продуманный.

Морозов тихо хмыкнул, но ничего не сказал. Я тем временем закатал рукава рубашки, глядя на канаву и прикидывая, как лучше подступиться к делу.

— И давно у нас волки из леса ходят? — спросил я, не отрывая взгляда от лошади.

— Не ходят, — поспешил ответить Пахом. — Но воют.

Он произнёс это с таким видом, будто это объясняло всё.

— Мы же слышим, — добавил он. — Особливо по ночам, когда ветер от лесу к селу тянет.

Я на мгновение замер. Слова его отозвались внутри неприятным холодком, хотя внешне я никак этого не показал. Мысли сами собой вернулись к тому самому, что стал перевёртышем близ болота. Я нахмурился. За всеми заботами, делами, встречами я совершенно упустил из виду его судьбу. А это было неправильно. В наших краях такие вещи не оставляют без внимания, потому что забытые проблемы имеют дурную привычку возвращаться в самый неподходящий момент.

Я бросил короткий взгляд в сторону леса. Там было тихо. И от этого тишина казалась не успокаивающей, а настораживающей.

— Ладно, — произнёс я наконец, возвращаясь к делу. — С волками потом разберёмся. Сначала лошадь вытащим.

Пахом почесал затылок, всё ещё поглядывая в сторону леса, словно ожидал, что из-за деревьев сейчас кто-нибудь выглянет.

— Может, это и не волки, конечно… — продолжил он неуверенно. — Мы ведь не совсем дремучие, понимаем, какие в Северске бывают чудеса.

Морозов усмехнулся.

— Понимаете? — протянул он, чуть прищурившись. — Это хорошо. Понимание — дело полезное.

Он окинул Пахома внимательным взглядом и вдруг спросил, будто между прочим:

— Куда направлялся?

Мужик замялся.

— На дальнюю заимку, — ответил он, но голос его прозвучал уже не так уверенно, как прежде.

И слишком поспешно отвел взгляд. Я это заметил. Морозов, разумеется, тоже.

— На дальнюю, значит… — протянул он, снимая куртку и не спеша отбрасывая её на траву. — И чего ты на ней забыл?

Пахом перемялся с ноги на ногу. Кепку в руках сжал так, что ткань жалобно скрипнула.

— Да я… просто…

Он замолчал. Слова явно не находились.

— Просто… — подхватил Морозов с ленивой усмешкой. — Просто… козлик маленького роста.

Он упёр кулаки в бока и спросил уже без улыбки:

— Признавайся. К ведьме болотной решил съездить?

Пахом вздрогнул. Так, будто его поймали на чем-то позорном. Он торопливо замотал головой, но слишком поспешно, чтобы это выглядело убедительно.

— Да нет… — пробормотал он. — С чего вы взяли…

— С того, что ты врёшь плохо, — спокойно заметил Морозов.

Я невольно усмехнулся, наблюдая за этой сценой.

— Пахом, — сказал я мягче, — ты уж лучше сразу скажи, чем собирался заниматься. А то выйдет, что мы тебе помогаем, а ты от нас полправды прячешь.

Мужик тяжело вздохнул. Плечи его опустились, будто он понял, что дальше отпираться бессмысленно.

— Да не то чтобы к ведьме… — пробормотал он, избегая смотреть нам в глаза. — Так… по делу одному.

Морозов хмыкнул.

— Конечно, по делу, — согласился он. — К ведьмам по пустякам не ездят.

Пахом наконец поднял взгляд.

— А что, нельзя? — спросил он почти обиженно. — Если помощь нужна?

Воевода посмотрел на меня. И в этом взгляде читался немой вопрос: ну что, будем ещё разбираться или сначала лошадь вытаскивать?

Я перевёл взгляд на канаву. Лошадь слабо дёрнула ногой, словно напоминая, что её положение от наших разговоров не меняется.

Пахом, сам того не замечая, прикусил край кепки, будто это могло помочь ему собраться с мыслями. Потом он спохватился, резко отдёрнул головной убор и смущённо уставился куда-то в сторону, словно надеялся, что мы не обратили внимания на его неловкость.

— Да я же… не по своей воле, — пробормотал он, густо покраснев. — Жинка заставила.

Я приподнял бровь.

— К ведьме пойти? — уточнил я, не скрывая лёгкого удивления.

Морозов скривился так, будто услышал нечто особенно неприятное.

— Живёт там одна, — произнёс он с явной неприязнью. — Я уж думал, к ней никто из Северских не ходит. А оказывается — ошибся.

Пахом почесал затылок, шумно выдохнул и, словно решившись, заговорил уже чуть увереннее:

— Я бы сам никогда к ней не направился. Да только…

Он замялся.

— Жинка заставила, — подсказал я, не удержавшись от усмешки.

— Она самая, — поспешно кивнул он. — Выдала мне котомку с гостинцем и заявила, что надобно добыть у болотной ведьмы травы заветной. Для…

Он снова замолчал, переступил с ноги на ногу и отвёл взгляд. Я терпеливо ждал. Морозов, напротив, уже начинал терять терпение.

— Ну? — коротко бросил он.

Пахом тяжело вздохнул и, наконец, выговорился:

— Она у меня баба видная. Красивая… и молодая.

Он сказал это с такой осторожной гордостью, что невольно хотелось улыбнуться.

— Почитай, на пятнадцать лет меня моложе.

Морозов присвистнул.

— Это ты отхватил, — заявил он с неподдельным изумлением. — Такая тебя замотает до гробовой доски.

Пахом тут же нахмурился.

— Не замотает, — буркнул он с обидой. — Она меня любит.

Он на секунду замолчал, будто собираясь с мыслями, и добавил уже тише:

— И я её тоже.

В голосе его не было ни сомнения, ни бравады. Просто спокойная, упрямая уверенность. Морозов спорить не стал.

— Но травы заветные всё же нужны, — заметил он с кривой усмешкой.

Пахом фыркнул, явно уже устав от намёков.

— Не для мужской силы, — буркнул он. — Для жены.

Он поднял на нас взгляд, в котором на этот раз не было ни смущения, ни страха. Только простая, почти отчаянная просьба быть понятым.

— Чтобы понесла, — добавил он тихо.

На мгновение разговор стих. Даже Морозов перестал усмехаться.

— А лекари чего? Не помогут? — спросил я, осторожно спускаясь в канаву и прикидывая, с какой стороны лучше подступиться, чтобы не сделать только хуже.

Земля под ногами была рыхлой, влажной, местами осыпалась, и приходилось двигаться аккуратно, чтобы не спугнуть и без того измотанное животное.

Пахом стоял наверху, переминаясь с ноги на ногу, и ответил не сразу.

— Лекари… — протянул он, и в голосе его прозвучала усталость, которая появляется, когда человек уже не раз пробовал и разочаровался. — Лекари столько требуют, что ни одна ведьма не возьмёт.

Он сплюнул в сторону, словно отгоняя неприятную мысль, и добавил уже тише:

— К тому же, ежели по совести говорить, то эти лекари ничем от болотной ведьмы не отличаются.

Он замялся на секунду, будто только сейчас понял, что сказал лишнее.

— Только тем, что знак Всевышнего носят.

Пахом осёкся. И сразу же опасливо покосился на меня, словно ожидал, что за такие слова последует как минимум выговор, а то и что-нибудь похуже.

Я выпрямился, стряхнул с ладоней землю и посмотрел на него спокойно.

— Много денег просят? — спросил я, не заостряя внимания на его сравнении.

Он заметно расслабился.

— Эх, княже… — выдохнул он. — Много — это не то слово.

Он провёл ладонью по лбу, будто стирая пот, хотя день был не таким уж жарким, и заговорил уже более уверенно:

— Вот раньше старый князь обещал, что сделает такую штуку…

Он на секунду задумался, морща лоб, пытаясь вспомнить нужное слово.

— Страховку, — наконец выговорил он. — Обязательное лекарское страхование.

Он произнёс это с осторожной гордостью, будто сам участвовал в этом замысле.

— И говорил, что с ним можно будет к лекарям обращаться без оплаты. Якобы из казны будет плата идти за каждого жителя.

Пахом тяжело вздохнул.

— Да не успел он всё это провернуть, — добавил он глухо. — Помер.

Он перекрестился, осенив себя знаком Всевышнего, и на мгновение опустил голову.

Я замер, глядя на землю у своих ног. Слова его задели сильнее, чем я ожидал. Потому что речь шла не просто о старом князе. Речь шла о человеке, которого я так и не смог узнать. И о том, что он собирался сделать., но не успел.

— Так после его кончины в лекарне новые цены поставили на все услуги, — продолжил Пахом, будто разговор сам потянул его дальше. — Особливо дорого стало зубы чинить.

Мы с Морозовым переглянулись и почти одновременно скривились.

Так синхронно, что со стороны это наверняка выглядело бы забавно, если бы тема не была столь болезненной. Каждый, судя по всему, вспомнил свой опыт в зубном целительстве, и от этих воспоминаний стало не по себе.

Пахом, заметив нашу реакцию, вдруг встрепенулся, будто испугался, что сказал лишнее.

— Но вы не подумайте, княже, — поспешно заговорил он, — никто не роптает. Это я так… лясы точу.

Он неловко усмехнулся и добавил уже тише:

— От переживаний за лошадку глупую.

— И за то, что гостинец потерял, — лениво подсказал Морозов, не упуская случая поддеть.

Пахом тут же вскинулся.

— Ничего я не потерял! — возразил он с неожиданной горячностью.

Он быстро снял с плеча котомку и показал её нам, словно предъявлял главное доказательство своей правоты.

— Вот она.

Я кивнул.

— И чего нынче берёт ведьма в оплату? — спросил я между прочим, продолжая осматривать канаву и прикидывать, как лучше освободить лошадь.

Пахом чуть оживился.

— Да как всегда, — ответил он, уже более уверенно. — Соль, нитки, перец горошком. Муки немного… и чаю пару пачек.

Он на секунду задумался, будто проверяя, не забыл ли чего, а потом добавил:

— Да пуговиц из перламутра моя Милка ей положила.

Я невольно приподнял бровь.

— Пуговиц? — переспросил я.

Пахом кивнул с серьёзным видом.

— Говорит, что в прошлый раз соседка была у старухи и видела, что у той на халате не хватало именно таких вот, перламутровых, — пояснил он. — Вот и решила мой Милка ее уважить. Много ли бабушке для счастья надо.

Он произнёс это с таким убеждением, будто в этом и заключался главный залог успеха.

Мы с Морозовым переглянулись.

Я едва заметно пожал плечами, давая понять, что в перламутровых пуговицах и ведьминых халатах смыслю примерно столько же, сколько в искусстве тонкой вышивки. Воевода тихо хмыкнул, но говорить ничего не стал. Вместо этого он сходил к машине и вскоре вернулся с небольшой складной лопатой, которую разложил на ходу, словно занимался этим не впервые. Он не спешил, но и не тянул, действовал спокойно и уверенно, будто подобные ситуации входили в его привычный распорядок. Опустившись на край канавы, он принялся осторожно подрезать плотные пласты земли, поддевая их так, чтобы не обрушить всё разом и не усугубить положение животного.

Я устроился чуть в стороне и, собрав в ладонях поток воздуха, начал оттаскивать рыхлую землю прочь, расчищая пространство. Воздух слушался легко, охотно, и вскоре рядом с канавой выросли аккуратные кучки, которые ещё недавно были плотным, тяжёлым склоном.

Пахом же, как и положено хозяину, участвовал в процессе по-своему.

Он ходил вдоль канавы, заложив руки за спину, то и дело останавливался, тяжело вздыхал и качал головой, словно именно сейчас решил окончательно разочароваться в собственной лошади.

— А ведь всегда смышлёная была, — сокрушённо бормотал он. — Ни разу так не подводила.

Он остановился, посмотрел на животное с укором и добавил:

— Но именно сегодня умудрилась…

Потом перевёл взгляд на нас и виновато развёл руками.

— И меня подвести. И воеводу вон заставила работать. И князя…

Мы с Морозовым переглянулись, пряча улыбки. Лошадь тем временем начинала приходить в себя. Она перестала лежать безвольно и теперь всё чаще дёргала ногами, пытаясь понять, что происходит вокруг. В её движениях появилась нервозность, которая с каждой минутой только усиливалась.

— Осторожнее, — предупредил я, не отрывая взгляда от животного. — Как бы не зашибла.

— Не зашибёт, — отмахнулся Морозов, даже не оборачиваясь.

И почти сразу же отскочил в сторону. Потому что лошадь вдруг резко изогнулась в образовавшейся пологой яме, словно в ней проснулась последняя воля к спасению, и, с усилием, срывая землю копытами, начала подниматься.

Пахом вскрикнул:

— Тихо, тихо, родимая!

Но лошадь уже не слушала. Она вывернулась, дернулась ещё раз и, наконец, встала на копыта, тяжело дыша и широко раздувая ноздри. Мы замерли на мгновение, наблюдая за ней. А потом Морозов, отряхивая руки, хмыкнул:

— Ну вот, сама справилась. А мы тут старались.

Пахом облегчённо выдохнул, и поспешил спуститься к лошади, приговаривая что-то тихое и успокаивающее. Я же невольно улыбнулся. Иногда и впрямь стоило лишь немного помочь — а дальше всё происходило само.

— Вот же коварная животина, — Морозов, проводя ладонью по лбу и смахивая выступившую испарину. — А с виду такая беспомощная была.

Он покосился на лошадь с тем выражением, будто только что был обманут самым бессовестным образом. Пахом же, напротив, словно и не замечал никакой коварности.

— Как и все бабы, — философски заметил он, подхватывая поднявшуюся лошадь под узцы.

Он говорил это без злобы, скорее со спокойным смирением, приходящим с опытом, и тут же сменил тон, будто обращаясь к кому-то куда более важному:

— Тихо-тихо… — заворковал он, гладя животное по морде. — Всё хорошо. Помогли нам с тобой. Выручили.

Лошадь тяжело дышала, но постепенно успокаивалась, прижимаясь к его руке, словно понимала, что опасность уже позади.

Морозов наблюдал за этим с лёгкой усмешкой.

— Теперь к ведьме? — уточнил он, будто проверяя, не передумает ли Пахом в последний момент.

Тот покачал головой.

— Домой, — ответил он и хмуро взглянул в сторону леса.

В его взгляде на этот раз не было ни бравады, ни упрямства. Только осторожность.

— Не зря нам дорогу закрыли, — добавил он уже тише. — Не надо нам туда сегодня.

Он перевёл взгляд на нас и, чуть понизив голос, признался:

— Я в приметы верю.

Затем, словно вспомнив о приличиях, поспешно добавил:

— А вам благодарствую, добрые люди.

Он поклонился так старательно, что кепка едва не упала в траву.

— Не держите зла, коли сказал чего лишнего, — продолжил он. — Я не от злобы… а от простоты мог и ляпнуть.

Я махнул рукой.

— Всё хорошо, — ответил я спокойно. — Вы себя берегите. И лошадь.

— И жену, — добродушно добавил Морозов, не удержавшись.

Пахом улыбнулся. Тепло, почти по-мальчишески.

— Её особливо берегу, — сказал он.

Он аккуратно повёл лошадь рядом с собой, не пытаясь забраться в седло, будто чувствовал, что ей ещё нужно время прийти в себя. Животное шло послушно, прижимаясь к его плечу испачканным в измятой траве боком, и в этом простом движении было больше доверия, чем в любых словах.

Мы молча проводили их взглядом.

Пахом шагал неторопливо, чуть ссутулившись, но уже без прежней суеты, а лошадь держалась рядом с ним так близко, будто боялась отстать хотя бы на шаг.

И только когда они скрылись за поворотом, лес снова стал прежним — тихим, спокойным и, как всегда, чуть настороженным.

— Значит, лекари лютуют, — вздохнул я, выбираясь на дорогу и стряхивая с рукавов налипшую землю.

Морозов усмехнулся.

— А когда было иначе? — ответил он, поднимая с травы куртку и не спеша накидывая её на плечи. — Старый князь не раз пытался навести порядок. Да всё без толку.

Он на секунду замолчал, будто перебирая в памяти какие-то давние разговоры, и добавил уже спокойнее:

— Лекарей у нас немного. Потому и гнут цены, какие пожелают.

Я кивнул, не споря. В этом не было ни открытия, ни неожиданности.

— Разберёмся, — негромко пообещал я, больше себе, чем воеводе, и направился к машине.

Слова прозвучали спокойно, но я почувствовал, как внутри что-то отозвалось упрямством, которое не даёт оставить дело на полпути.

Я взялся за ручку двери и, уже открывая её, добавил:

— И с волками тоже не мешает разобраться. И с ведьмой.

Морозов тут же посуровел. Его усмешка исчезла так быстро, будто её и не было.

— Не стоит трогать эту бестию, — сказал он, и в голосе его впервые за весь разговор прозвучала не ирония, а настоящая настороженность.

Я обернулся.

— Мне казалось, что вы преодолели свои предрассудки, — заметил я, чуть склонив голову.

Он посмотрел на меня слишком внимательно для простой шутки.

— Не стоит забывать, — произнёс он медленно, — что каждая ведьма — прежде всего женщина.

Он сделал короткую паузу, позволяя словам осесть.

— И она может быть злой. И мстительной.

Он отвёл взгляд в сторону леса, где за деревьями уже начинала сгущаться тень.

— А значит, надо с ней держать ухо востро.

Я невольно усмехнулся. Но спорить не стал.

В конце концов, Морозов был куда опытнее меня в общении с женщинами. И с ведьмами тоже.