Глава 21 · Барышня и леший

Лада тотчас оглядела всех присутствующих. Её внимательный взор скользнул по каждому, отдельно отметил сидящего за столом Дроздова. На мгновение в её лице смягчилось, но она тут же взяла себя в руки, выпрямилась.

А вот сестра повела себя довольно странно. Марина шагнула вперёд и уважительно поклонилась Митричу. И, признаться, в этом жесте было куда больше понимания здешних правил, чем я ожидал.

Затем она повернулась к Иволгину и сурово поджала губы. И я заметил, что во взгляде сестры не было даже тени страха.

— Здравы будьте, — мягко заговорил Дубов.

Голос его прозвучал тепло, почти по-домашнему. Он посмотрел на Ладу отеческой лаской, словно видел не взрослую дружинницу, а девчонку, которую помнил ещё упрямой и вечно бегущей туда, куда старшие не велели.

— Ладушка, ты всё расцветаешь, — продолжил он. — С каждым днём всё краше становишься. Смотрю я на тебя и любуюсь.

Лада чуть заметно смутилась, но головы не опустила. Затем леший перевёл взгляд на Марину и добавил с той же мягкостью:

— А вы, княжна, так хороши, как о вас говорят.

Я заметил, как на щеках сестры появилось едва уловимый румянец.

— И кто такое говорит? — фыркнул Иволгин.

Слова его прозвучали резко, будто леший не удержался и выпалил первое, что пришло в голову. За это он тут же удостоился неодобрительного взгляда старшего. Митрич даже не повернул головы полностью, только чуть скосил глаза.

Но Иволгин не смешался. Молодой леший с громким стуком вернул на стол чашку. Несчастная посуда хрустнула, но, к удивлению, осталась цела.

В комнате повисла колючая тишина.

— Незачем в лес водить девиц, — продолжил Иволгин. — Здесь не столица и не…

— Это я понимаю, — звонко заявила сестра прежде, чем я успел промолвить хоть слово в ее защиту.

Голос её прозвучал неожиданно твёрдо. Сестра приосанилась, расправила плечи и подняла подбородок, как делала всякий раз перед тем, как начать спорить всерьёз. И, признаться, в это мгновение мне стало немного жаль Иволгина. Молодой леший, похоже, ещё не понимал, что нарвался не на столичную барышню с веером, а на мою сестру.

— Я пришла в лес не для того, чтобы развлекаться или ломать деревья, — продолжила Марина.

— Всякий человек идёт сюда только за тем, чтобы разрушить, — возразил Иволгин с неожиданным жаром.

— Неужели? — лукаво уточнила Марина.

Леший поднялся на ноги одним гибким движением, и сразу показался опасным. До этого в нём было много злости, но теперь сквозь привычный облик проступило нечто звериное и хищное. Кончики его ушей стали чуть длиннее и заострились, кожа на скулах словно натянулась, а в глазах вспыхнули золотые искры. Они были яркие, будто где-то под корой старого дерева внезапно полыхнул огонь.

Лада напряглась, Дроздов замер, Морозов чуть подался вперёд, и я понял, что он готов вмешаться в любую секунду. Но пока никто не двигался. Слишком тонкой стала грань между беседой и настоящей ссорой.

— Люди не способны на созидание, — продолжил леший, глядя на Марину в упор.

— Совсем никто? — сощурилась сестра.

Она шагнула к Иволгину так уверенно, словно на мгновение позабыла, кто перед ней. Или же прекрасно помнила, но не сочла это достаточным основанием для отступления.

— Ни один человек за всю вашу долгую память не посадил дерево? Не выходил раненого зверя? Не чинил мостик через ручей, чтобы не месить берег сапогами? Не отводил огонь от леса, когда сухая трава вспыхивала от молнии? — спросила она уже тише, но от этого её голос прозвучал ещё твёрже. — Не всякий, кто приходит в лес, несёт с собой топор.

Иволгин молчал, но золотые искры в его глазах дрогнули. Он всё ещё смотрел на Марину с неприязнью.

Я попытался встать на ноги, но не успел даже толком опереться ладонью о край стола. Из-под земли вырвался живой корень. Он уверенно, обвил мою лодыжку плотным кольцом и удержал на месте. Сделал это бережно и боли не причинил. Я удивленно посмотрел вниз, потом на Митрича.

— Не мешайте, — тихо попросил старый леший.

Он сидел, чуть склонив голову набок, и отчего-то довольно улыбался.

— Нечасто такое увидишь.

Сказано это было так буднично, будто речь шла не о моей сестре, стоявшей напротив злого лесного хозяина, а о том, что над рекой наконец-то взошла красивая луна. Корень на моей ноге чуть шевельнулся, словно подтверждая просьбу хозяина, и я вынужден был остаться на месте.

Я перевёл непонимающий взгляд на спорящих и только тогда по-настоящему увидел, что происходит с Иволгиным.

Он медленно терял человеческий облик. Не сразу, не рывком, а постепенно, словно прежняя внешность была тонкой оболочкой, которую изнутри распирало что-то дикое и куда более настоящее. Кожа на его лице потемнела, скулы заострились, губы стали тоньше, а взгляд тяжелее. Плечи раздались вширь, будто под одеждой проступала не человеческая плоть, а живая древесина, крепкая, упругая, напитанная соками леса. Ноги удлинились, на пальцах появились когти. Они были тёмные, острые, больше похожие на загнутые корни, чем на звериные когти.

Воздух вокруг него пахнул сырой корой, прелыми листьями и далекой грозой. Золотые искры в глазах лешего разгорелись ярче, и в этом облике уже почти не осталось ничего человеческого. Перед Мариной стоял не молодой угрюмый Иволгин, с которым можно было спорить за столом. Перед ней был хозяин леса: гордый, опасный, привыкший видеть в людях угрозу и не желающий признавать, что хотя бы один человек может быть иным.

Но больше всего меня поразила сестра: она не испугалась. Я ждал, что она отступит. Хоть на шаг. Потому как это было разумно.

Но Марина не попятилась. НАоборот, она сделала ещё один шаг вперёд, становясь к лешему почти вплотную. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы не отводить взгляда от его глаз, потому что теперь Иволгин возвышался над ней, огромный, широкоплечий, похожий на ожившее дерево.

В её взгляде была спокойная, почти обидная для Иволгина уверенность. Будто она видела не чудовище и не врага, а собеседника, которого стоило уговорить ее услышать.

И я вдруг понял, почему Митрич улыбается. Он смотрел не на спор человека и лешего. А на то, как одна упрямая столичная княжна, которую тут поспешили записать в бесполезные девицы, стоит перед таким же по характеру хозяином леса и не отводит от него взгляда.

— Вы ведёте себя как дикарь, — чётко произнесла сестра. — И мне за вас стыдно. Хотя стыдно должно быть вам, господин… Кстати, а как вас зовут? Не по фамилии же к вам обращаться.

И она улыбнулась. В этой улыбке было что-то совершенно обезоруживающее.

Если Иволгин и собирался сказать что-то ядовитое, колкое, то после этого жеста замер. Золотые искры в его глазах дрогнули, погасли не сразу, но стали тусклее, как угли под золой. Сам он качнулся назад, совсем немного, однако это движение заметили все. Даже корень на моей лодыжке, кажется, ослабил хватку, словно тоже заинтересовался исходом разговора.

Потом Иволгин встряхнулся, точно большой пёс, попавший под дождь. Зажмурился крепко, с явным усилием, прогоняя из глаз золото, и почти сразу показался чуть меньше ростом. Плечи его всё ещё оставались широкими, пальцы — длинными, а лицо — резким. Но пугающая сила начала уходить обратно под кожу, в кости, собираться под привычный человеческий облик.

— Вот поэтому женщины в лесу к беде, — с досадой заявил он, обращаясь уже не столько к Марине, сколько к кому-то из нас. — Вечно лезут, куда не надо. И беду кликают.

— И чем же я её кликаю? — невинно поинтересовалась сестра. — Я всего лишь уточнила, как вас зовут. Моё имя Марина…

Сестра говорила мягко, даже ласково, но в голосе её звенела сталь. Тон был безупречно вежливым, и оттого Иволгину, кажется, становилось только труднее. Он мог бы ответить на грубость, но здесь ее не было.

— Кому это интересно? — оборвал её Иволгин и резко обернулся ко мне. — Следите за своей девицей. Она совершенно не понимает, с кем говорит.

Леший сказал это резко, будто хотел вернуть себе утраченное преимущество. Только вышло не слишком удачно. Во-первых, Марина стояла рядом и прекрасно слышала каждое слово. Во-вторых, обращаться ко мне вместо неё было не самым мудрым решением.

Я даже не успел ответить.

— Я, между прочим, стою здесь, — мягко проговорила сестра, привлекая к себе внимание. — И если вам что-то не по нутру, то можно сказать мне об этом в лицо.

Иволгин медленно повернул к ней голову. На мгновение мне показалось, что леший снова вспыхнет, что золото вернётся в глаза, а когти проступят на пальцах. Но он только сжал челюсть, шумно выдохнул и посмотрел на неё уже иначе. Всё ещё с неприязнью. Но не сверху вниз, не как на бесполезную столичную девицу, случайно забредшую в лес. Скорее как на противника, которого приходится признавать и с кем надо считаться.

А Митрич, будь он неладен, всё так же улыбался. Тихо, довольно, с видом старого кота, который был свидетелем многих бурь и теперь с большим удовольствием наблюдал, как одна хрупкая княжна заставляет молодого лешего вспоминать о приличиях.

— Я жду, — произнесла Марина.

Иволгин округлил глаза так, словно с ним заговорила сова, которая только способна приносить сообщения.

Затем молодой леший пробормотал что-то нечленораздельное. В этом звуке было всё сразу: досада, упрямство, уязвленная гордость и явное нежелание подчиняться правилам светской беседы. Но имени там так и не прозвучало.

— Что? — Марина тут же обошла лешего, чтобы вновь встать перед ним. — Я не расслышала.

Сделала она это спокойно, почти изящно, словно не преграждала дорогу существу, способному в одно движение сломать стол, а просто вернула разговор в нужное русло. Иволгин повернул голову, проследил за ней взглядом, но отступать не стал. Впрочем, наступать он тоже не торопился.

— Было бы лучше, если бы вас здесь не было, — выдохнул молодой леший и обратился ко мне. — Я согласен сотрудничать. Гостей будем водить вместе, и на время экспедиции я готов объявить перемирие. И на этом наша встреча закончилась.

Он обошёл замершую сестру и направился прочь, всем своим видом показывая, что разговор окончен. По крайней мере, так, видимо, думал он.

— Лицемер, — сказала Марина.

Произнесла она это так тихо, что я сумел прочесть слово только по её губам. Звук едва дрогнул в воздухе, почти не прозвучал. Но Иволгин остановился сразу же.

Он замер на середине движения, будто слово ударило ему в спину и не позволило сделать следующий шаг. Плечи его напряглись. Несколько секунд он стоял неподвижно, а потом медленно повернулся.

— Это вы мне сказали? — осведомился леший.

И странное дело: на его лице проявился самый настоящий, почти человеческий шок.

— Я сказала не вам, — отчеканила сестра. — А о вас. Это разные вещи.

Митрич прикрыл рот ладонью, пряча смех. Марина же смотрела на Иволгина прямо, не моргая, и в её взгляде не осталось прежней мягкости. Только холодное, ясное презрение, от которого молодой леший, кажется, растерялся.

Девушка выдержала паузу, давая собеседнику осознать услышанное, а потом холодно добавила:

— Уходя — уходите, господин Иволгин.

Затем она обратила взор на Митрича и улыбнулась, совершенно преображаясь. Она сразу же показалась теплой и совсем домашней.

— Мне так приятно вас видеть, — сказала она другим голосом. — Вы ведь не будете против, если я хоть изредка буду гулять в вашем лесу? Совсем немного…

Последние слова прозвучали неуверенно и робко. И это было так неожиданно после её недавней схватки с Иволгиным, что я на мгновение растерялся.

— Конечно, я буду вам рад, — старик буквально сиял, произнося каждое слово.

Митрич казался таким довольным, будто к нему обратились не с просьбой, а сделали настоящий подарок.

— Выделю вам в сопровождение пару лесничих, — продолжил он.

— Не хотелось бы вас утруждать, — девушка смущённо покраснела.

— Никаких сложностей с этим не будет, — отмахнулся Митрич. — Вы даже не заметите сопровождения. А им будет в радость выполнить мою просьбу.

Я непонимающе перевёл взгляд с Митрича на Иволгина, который, несмотря на собственное заявление об окончании встречи, не спешил покидать беседку. На молодого лешего было страшно смотреть. Лицо его потемнело, будто под кожей снова поднялась тень лесной ярости, плечи раздались вширь.

Морозов, сидящий рядом со мной, почти незаметно потянулся к поясу, на котором висели ножны. Взгляд воеводы сделался холодным и сосредоточенным. Так смотрит человек, который прикидывает, сколько времени у него есть, чтобы попытаться убить врага и не погибнуть самому. И от этого взгляда мне стало по-настоящему неуютно. Я невольно подумал, что рядом со мной сидит воин. Тот, кто когда-то в другом мире убивал леших. От этой мысли я похолодел. Потому как с трудом представлял, как можно убить такое могущественное существо.

— Спасибо, — между тем произнесла сестра.

Она словно не замечала, как вокруг снова сгущается напряжение. Голос её оставался удивительно спокойным.

— Мне ужасно тесно сидеть в доме. И обещаю не доставлять неудобств.

Марина чуть улыбнулась, а потом добавила уже тише, но чтобы услышали все:

— Может, я и не умею созидать. Но готова учиться этому. Потому что хочу остаться в Северске.

После этих слов в беседке стало совсем тихо. Даже Иволгин замер. И мне показалось, что сказанное ударило по нему сильнее, чем все сказанное раньше.

— Это замечательно, — кивнул Митрич.

Он посмотрел на Марину с одобрением, а затем медленно перевёл взгляд на Иволгина.

— Попробуем дать людям шанс? — спросил он с легкой насмешкой.

Молодой леший на мгновение дёрнулся, словно его ударили. Его лицо исказилось в какой-то новой эмоции, которой я не смог разобрать. Он открыл рот, собираясь что-то сказать. Но передумал и не произнёс ни слова. Вместо этого резко развернулся на пятках и стремглав направился прочь.

Что-то мне подсказывало, Иволгин сегодня получил урок, к которому не был готов.

— Не судите его строго, — мягко попросил Митрич, когда шаги Иволгина стихли вдали.

Голос старого лешего прозвучал негромко.

— Поверьте, иногда злость — всего лишь незажившая рана. Парень еще слишком молод и горяч. Он не успел набраться мудрости.

Митрич говорил об Иволгине так, как говорят о непутёвом, упрямом, колючем, способном сболтнуть лишнего, но всё же своём сородиче. И в этой тихой привязанности было куда больше силы, чем в любых угрозах.

Морозов, наконец, убрал руку от оружия. И старый леший заметил этот жест.

— В этом мире вам вряд ли удалось бы его уничтожить, — сказал Митрич спокойно. — У вас был шанс когда-то давно.

Воевода взглянул на старика исподлобья. Взгляд его стал тяжёлым, тёмным, но он ничего не ответил. И от этого молчания воздух в беседке сделался плотнее. Я почувствовал, как у меня внутри всё неприятно сжалось. Слова Митрича прозвучали слишком точно, словно он не предполагал, а знал. И знал не по слухам.

— Вы убили близких Иволгина? — ужаснулась Марина.

Она повернулась к Морозову так резко, будто только сейчас по-настоящему увидела его. Она смотрела на воеводу так, словно это он был чудовищем, а не тот, кто несколько минут назад показал ей свою звериную сущность.

Морозов не отвёл взгляда. Только лицо его будто стало старше на целую жизнь.

— Я убил его семью лишь потому, что они напали на людей, — глухо заявил воевода. — Это был равный бой, в котором я был один против нескольких. У меня были те же шансы выжить, как и у его братьев и отца.

Он говорил медленно, будто каждое слово приходилось вынимать из себя.

Марина покачала головой. Она ничего не сказала. Губы ее сжались, а потом она развернулась и вышла из беседки.

Лада поймала взгляд Морозова. Воевода едва заметно кивнул, и этого было достаточно. Дружинница молча приняла приказ. Она тенью скользнула за княжной.

— Не беспокойтесь. Она не даст Марине Арсентьевне сделать глупостей или заблудиться, — пояснил воевода.

— Думаю, что Марине сейчас ничего не грозит, — многозначительно усмехнулся Митрич и покачал головой. — У нас с Иволгиным перемирие. Первое за пять десятков лет…