Глава 22 · Разговоры у огня

Мы еще какое-то время сидели за столом. Невольно я подумал, что в этой странной беседке стало так же уютно, как в княжеском доме. Может, дело было в удивительно вкусном отваре, который мы допивали. И лишь когда котелок опустел, я поднялся на ноги. Корень, который всё это время касался моей лодыжки, тут же поспешно скрылся в земле, словно его никогда и не было. В беседке вдруг стало просторнее. Свод как будто приподнялся, а стены разошлись в стороны.

— Благодарю вас за то, что пошли нам навстречу, — произнёс я.

— Мы делаем единое дело, мастер-князь, — ответил Митрич спокойно. — Поодиночке пропадем, вместе выстоим.

— Вы могли бы решить вопрос… своими способами, — уклончиво ответил я. — Как прежде, с браконьерами.

Леший покачал головой:

— Своими способами уже не выйдет, — вздохнул он, и на секунду мне показалось, что в его голосе проскользнула горечь. — И уж тем более не будет «как прежде». Это понимает даже Иволгин. Хотя, казалось бы, убедить его сотрудничать с людьми практически невозможно. И у него есть на это свои причины.

Он многозначительно взглянул на Морозова, и во взгляде его не было укора. И воевода коротко кивнул.

— Я не следую прежними дорогами, — сухо произнёс он.

Старый леший чуть улыбнулся.

— Правильно делаете, Владимир Васильевич. Хотя я никогда не судил вас за былые грехи.

— И я это ценю, — ответил воевода, и на губах его скользнула скупая улыбка.

— Прошлого не изменить, — вздохнул леший, и мне подумалось, что он имеет в виду что-то очень личное. — Но мы творим свое настоящее и будущее прямо сейчас.

— До встречи, мастер Дубов, — попрощался я и направился к выходу.

Люди Митрича молча расступились, выпуская нас с Дроздовым и Морозовым из беседки. И мы вышли с поляны. Уже на краю, у деревьев, воевода на мгновение задержался и оглянулся на беседку. А затем тихо произнес:

— Первый шаг сделан. И главное, чтобы он не оказался последним.

— Сделаю все, что в моих силах, — заверил я воеводу.

— Пойдёмте, — коротко ответил Морозов и направился прочь с поляны. Мы последовали за ним.

Марина нашлась на прогалине, где сидела на поваленном дереве, которое лежало вдоль ручья. Рядом с ней стояла Лада и о чем-то рассказывала, размахивая руками. Сестра выглядела заинтересованной. Она не сразу заметила нас, а когда увидела, то быстро поднялась на ноги и поправила полы куртки.

— Ты в порядке? — спросил я, поравнявшись с ней.

— Да, — ответила она коротко и неуверенно улыбнулась. — Мы идем домой?

— Все так.

Высокая трава щекотала ладони, касалась коленей, оставляя на ткани влажные следы. Сестра шла рядом со мной, Лада шла на шаг позади, словно просто оказалась поблизости. Рядом с ней уже бодро топал Дроздов. Гаврила Платонович то и дело украдкой поглядывал на дружинницу, та же, в свою очередь, старательно делала вид, что не замечает этих взглядов.

Дорога назад чувствовалась по-другому. Напряжение, которое мы все испытывали по пути на встречу, словно бы исчезло, уступив место спокойствию. Даже в шуме порыва ветра, прошедшего в кронах, мне почудилось что-то похожее на выдох облегчения. А солнечный свет словно стал теплее, косо ложась золотыми полосами на стволы и вытягивая тени деревьев.

Мы вышли к кромке леса. За стволами уже виднелись стены поместья, крыша которого в мягком свете казалась почти медной.

Морозов остановился на мгновение и глубоко вдохнул и ступил на тропу, которая вела к дому. И я заметил, что шаги воеводы стали увереннее. Словно он только сейчас скинул напряжение и смог, наконец, расслабиться.

Я бросил короткий взгляд на идущую рядом Марину. Сестра казалась рассеянной. И когда мы уже почти подошли к калитке, я осторожно уточнил:

— О чем задумалась?

— О том, что он так и не сказал, как его зовут, — протянула сестра.

Я удивленно поднял бровь:

— Иволгин?

Она кивнула.

— Это так важно?

Девушка пожала плечами:

— Может быть, и нет. Но пока мы знаем только его фамилию, он словно бы… держится отстраненно, что ли. Просто леший Иволгин. Как будто у него нет ничего личного. И не было. Нет семьи, супруги, родственников.

Её слова прозвучали тихо, но я заметил, как напрягся шедший чуть впереди Морозов. Но воевода ничего не сказал. Просто открыл калитку и вошел на территорию особняка и бодро зашагал по дорожке. Аргумент завидел нас, но остался чуть поодаль, будто понимая, что сейчас не время для игр.

Мы поднялись по ступеням крыльца. Воевода потянул на себя дверь, которая тихо скрипнула, впуская нас в дом.

— Обед будет чуть позже, — послышался из кухни приглушенный голос Никифор.

Я прошел к камину и опустился в кресло. Провёл ладонями по лицу, будто стирая остатки напряжения. Дроздов остановился у вешалки, неловко зацепившись рукавом за крючок. Дернулся, едва не уронив вешалку, подхватил ее и тут же поспешно осмотрелся по сторонам. И я заметил, как на щеках Гаврилы проступил румянец.

Марина остановилась у окна, задумчиво глядя на сад.

— Он не злой, — не оборачиваясь, тихо произнесла сестра. — Просто… раненый.

Сидевший рядом со мной в кресле Морозов обернулся в ее сторону.

— Раненые бывают опаснее злых, — спокойно заметил воевода.

— Знаю, — кивнула Марина. — Но это не значит, что их нельзя попытаться вылечить.

— Можно, — ответил воевода после паузы. — Главное — не забывать, что он может не излечиться. И покусать лекаря.

Марина обернулась и впервые за сегодняшний день открыто улыбнулась. И вышло у нее это мягко, по-настоящему:

— Не забуду.

Она сказала это спокойно, почти тепло. И именно это заставило меня почувствовать лёгкую неясную тревогу. Марина же отошла от окна:

— А теперь прошу меня простить, — произнесла она. — Мне нужно переодеться.

С этими словами она направилась к лестнице.

Дроздов, наконец, справился с вешалкой, осторожно поставил ее на место и быстро отошел, словно боялся снова её потревожить.

— Мне бы продумать, по какому маршруту повести экспедицию, — неуверенно начал Гаврила.

— Лада может тебе с этим помочь, — ответил Морозов. — Она хорошо знает окрестности.

Гаврила замешкался, а затем кивнул:

— Тогда я, наверное, тоже… пойду, — произнес он и вышел за дверь, оставив нас с воеводой.

Морозов сидел, положив руки на подлокотники. И в тенях, отбрасываемых пляшущим в камине огнем, его лицо казалось резче, строже.

— Ваша сестра повела себя очень… опрометчиво, — произнёс он негромко.

— Почему?

Воевода немного помолчал, глядя на огонь.

— Иволгин мог бы просить вам такой дерзкий тон, — ответил он после паузы. — Но Марина Арсентьевна очень рисковала, когда повела беседу в таком тоне.

Я пожал плечами:

— Но она справилась. К тому же я не дал бы ее в обиду. Марина не ребёнок, и знала, что делает. У нее есть дар: она всегда умела вести переговоры. Отец часто сдавался под ее напором. Это у нее от матери. Та тоже умела говорить с людьми.

— Иволгин не человек, — напомнил воевода. — Сегодня леший был очень близок к тому, чтобы показать свое истинное лицо. И поверьте, оно бы вам не понравилось. Пусть с виду и похож на человека, но им не является. И никогда им не был и не станет. Он всегда будет собой.

Воевода замолчал. В гостиной снова повисла тишина. Наверху послышался тихий скрип половиц. Вероятно, Марина ходила по комнате. Я представил, как она стоит у окна, как распускает волосы, как думает о лешем, который не назвал своего имени.

Я откинулся в кресле и на мгновение закрыл глаза. Во рту словно бы всё ещё держался вкус лесного отвара. Его терпкость, дым, горечь, которая проясняет голову. И вместе с этим было ощущение, что сегодня мы пересекли какую-то невидимую границу.

— Он не ожидал, — произнёс я, не открывая глаз.

— Чего именно? — спросил Морозов.

— Что ему возразят.

Воевода чуть усмехнулся.

— Лешие привыкли к людскому страху. Он для них — привычная среда. Если ваша сестра продолжит вести себя с ним в том же духе, Иволгин либо начнёт её уважать… либо возненавидит ещё сильнее.

— Вас же он не ненавидит, — возразил я. — У вас что-то вроде вооруженного перемирия. Мне кажется, леший вас даже немного уважает.

Морозов долго смотрел в огонь.

— Это была война, — ответил он после паузы.

Владимир Васильевич провёл большим пальцем по костяшкам другой руки, словно стирал невидимые следы чего-то, о чем воевода хотел забыть.

— Его родичи нападали на людей, — продолжил он. — Я должен был сделать то, что требовалось. И спасти остатки запуганных селян, которые не желали покидать свои дома, и продолжали жить в деревеньке у самого леса, несмотря на угрозу. И, справедливости ради, я прибыл в ту деревню с несколькими подмастерьями, которые хоть и не были ведьмаками, но умели многое. А уехал оттуда я один. Так что я тоже потерял близких мне людей.

Воевода сказал это ровно, без надрыва. Но в этом спокойствии было столько усталости, что мне стало не по себе.

— Я шел за дикими лешими сквозь чащу, загонял их раненных, пока они не залечили раны и не стали вновь опасными. Они были врагами, которых нельзя было оставлять в живых. Тот поход обернулся для меня ловушкой.

Владимир замолчал, глядя на огонь. Я ждал, понимая, что откровенность Морозова дорого стоит. Воевода прикрыл веки и продолжил тихим голосом:

— Я перешел через границу миров и не заметил этого. Просто был увлечен погоней и слишком вымотан. И справедливости ради стоит признать, что Иволгин тогда мог меня одолеть. В том мире мы были с ним почти равны по силе. Но нашему поединку помешали… местные власти.

Мужчина замолчал, видимо, погрузившись в воспоминания.

— Вы жалеете, что не добили его? — спросил я негромко.

— Нет, — ответил воевода с жаром и даже мотнул головой, а потом произнес уже более спокойно, — Я жалею, что тогда не допускал мысли, что с нечистью можно договориться. Что нам не обязательно быть врагами.

Огонь в камине тихо осел, одна из головешек с треском разломилась, обнажив алый жар. Свет лег на лицо Морозова, и я увидел перед собой не воеводу, а человека, который слишком долго нес все это в себе, не делясь ни с кем пережитым.

Он чуть усмехнулся, но улыбка вышла скупой.

— И Иволгин не был тогда юнцом. И, как и многие из его клана, считал, что страх — лучший способ удержать людей подальше от чащи.

Я вспомнил выражение лица Иволгина, когда Марина попросила назвать имя. Не страх. Не ярость. Что-то иное. Смущение и потерянность — вот что я увидел.

— Он привык, что его боятся, — продолжил Морозов. — Или ненавидят. А Марина Арсентьевна с ним говорила, как с равным. Это сбило его с толку.

— Главное, что мы добились своего.

— Добились… — повторил воевода и покачал головой. — Вряд ли он согласился сделать хоть что-то, если не хотел бы этого. Уж поверьте, лешие мыслят глобально. Раз Иволгин пришел на встречу, то понимал свою выгоду от нашего союза. А все остальное…

Он не договорил и махнул рукой, давая понять, что и так все ясно. Я на это кивнул. Спорить было не о чем. К тому же мне показалось хорошим знаком, что Иволгин на встрече выговорился по поводу старой истории с Морозовым. Быть может, он сможет оставить позади произошедшее.

— Иволгин не человек, — повторил воевода едва слышно, словно говорил для себя самого. — Постарайтесь никогда не забывать, что старший народ — это не люди. Они всегда мыслят иначе. И видят не так, как мы. Если вы будете об этом помнить, Николай Арсеньтевич, будет славно.

— Спасибо за науку, — ответил я и прислушался к звону посуду, доносящемуся из кухни. — А Никифор, по-вашему, тоже мыслит иначе?

— Нечисть, которая живет с нами рука об руку немного другая, — усмехнулся Владимир Васильевич. — Иволгин считает их одомашенными. И в чем-то он прав. Сдается мне, что наш домовой считает нас с вами кем-то вроде котов.

— Питомцами? — я удивленно вскинул бровь.

— Вроде того, — хмыкнул воевода. — Посудите сами: они живут дольше нас, видят, как мы рождаемся, стареем и умираем… — мужчина замялся, а потом добавил, — Большая часть их людей.

— Что это значит? — насторожился я.

— Мироходцы живут дольше обычных людей, — пояснил собеседник.

— И сколько же вам лет? — заинтересовался я.

Он ответил не сразу. Словно не хотел раскрывать тайну. Но все же решился и поведал:

— Много, княже. Судьба была ко мне благосклонна. И я живу уже не первую жизнь. Если Искупитель будет ко мне милостив…

— Всевышний, — машинально поправил я воеводу.

Тот усмехнулся и покосился на меня со снисходительным выражением на лице.

— У Творца много имен, — произнес он назидательно. — Но суть одна. И если отец всего сущего будет ко мне благосклонен, то я сумею прожить достаточно, чтобы искупить грехи и перестать себя корить за все, что совершил.

— Буду рад, если вы сумеете это сделать, — искренне заявил я.

— Когда-нибудь, — вздохнул мужчина и мне показалось, что в его голосе прозвучала надежда.

— А обед скоро? — раздался голос от лестницы, и мы с воеводой обернулись к Роману Победовичу, который стоял чуть поодаль.

Молодой человек был опрятно одет, что не могло не радовать. Он быстро спрятал за спину книгу, которую держал в руках.

— Я уже несколько раз пытался заглянуть на кухню, но там дверь как-то очень странно заперта… — Роман смутился и продолжил, — я не сумел ее отворить. А Никифор не слышал стука.

Мы с Морозовым обменялись понимающими взглядами, потому как догадались, что домовой просто не хотел пускать Губова на свою территорию. И притворился глуховатым, чтобы не обидеть гостя.

— Проголодались? — осведомился я.

— Вера Романовна угостила меня пирожками, — с готовностью сообщил Губов.

— И выдала очередную книгу, — беспечно отметил Владимир Васильевич, но я заметил, как его взгляд стал настороженным.

— Это…- Роман нехотя продемонстрировал нам потрепанный том. — Здесь просто сказки нашего края.

— Нашего? — опешил я.

Губов переступил с ноги на ногу и прошел в гостиную, чтобы встать напротив окна. Свет падал на гостя сбоку, вырезая на лице резкие тени.

— Знаю, что я прибыл сюда не так давно. И мое знакомство с краем… немного не задалось.

— Совсем немного, — кашлянул Морозов со всей возможной деликатностью.

— Но знаете, что…- с намеком на вызов продолжил Роман, — внутри меня создалось впечатление, что это место меня приняло.

— Даже так, — воевода подавился смешком и удивленно воззрился на гостя.

— Да. Так, — отчетливо произнес он. — Вы можете считать это моей блажью…

— А это не она? — поинтересовался Владимир Васильевич.

— Можете мне не верить, — насупился Победович, — но я хочу здесь остаться.

— И дело не в девушке? — невинно уточнил я.

— Дело во мне, — Губов даже ногой топнул, чтобы сделать акцент на сказанном. — Здесь я становлюсь другим человеком. Здесь титул не определяет ничего. Ая сам могу стать кем-то важным, без оглядки на происхождение. Добиться многого.

От этих слов я едва рот не приоткрыл от удивления. И взглянул на гостя совсем иначе. Потому как точно помнил, как совсем недавно он гордился своим происхождением. Как кичился им. И вдруг решил отречься ото всего, что ему дорого. Я покосился на Морозова, не решаясь узнать при Губове, как на человека может влиять сирена. Неужто Инга оказалась способной заставить нашего столичного гостя настолько изменить свои взгляды на жизнь.

Уловив мое внимание, воевода едва заметно покачал головой. А Губов вдохновенно продолжил:

— Раньше я мечтал получить власть. Мне хотелось иметь важную должность. Но сейчас…

— Прошло несколько дней, — осторожно напомнил я.

— Это не играет особой роли, — нетерпеливо отмахнулся Роман. — Для того чтобы проснуться нужно одно мгновенье. И я проснулся, оказавшись в Северске. Я останусь здесь, чтобы жить. Я так решил.

— Помоги нам Всевышний, — пробормотал Морозов и потер переносицу…