Глава 27 · Беспокойное утро

Мы, не сговариваясь, разошлись по своим делам. Видимо, каждый без лишних слов понял, что после таких событий лучше немного побыть наедине с собой. Морозов отправился устраивать слуг наших гостей, и по его недовольному виду стало понятно, что он не особенно доволен свалившимися на его голову заботам.

Марина почти сразу поспешила к себе. Но я всё же успел заметить в её движениях непривычную резкость. Мне подумалось, будто сестра смутилась из-за того, что на самом деле немного оробела перед Губовой. Конечно, она не стала бы признаваться в этом под угрозой голодовки. Марина вообще умела держать лицо так, что даже заядлый карточный игрок позавидовал бы ее выдержке. Но я знал её слишком давно и понимал: если она уходит сразу, не оставаясь на разговор и не бросив напоследок какую-нибудь колкость, значит, внутри у неё что-то всё-таки дрогнуло.

Никифор же поспешил на кухню, чтобы накормить Мурзика вкусностями. Питомец относился к угощениям как к положенной дани, которую все домашние обязаны тащить его пушистой персоне ежедневно и без напоминаний. Но сегодня ему пришлось испытать стресс, и потому домовой наверняка особенно постарается поддержать любимца.

Меня же в комнате ждал лёгкий перекус. На небольшом столике стояли чашка горячего отвара, тарелка с двумя ломтями пирога с мясной начинкой, немного сыра с крупными дырками и аккуратно нарезанное яблоко. Оставалось лишь гадать, как домовой умудряется всем угодить и всех уважить. Он ворчал, но при этом замечал нужду каждого раньше, чем сам человек успевал её признать. Главное чудо было в том, что Никифор заботился о каждом в доме, даже когда делал вид, будто окончательно разочаровался в человечестве.

В коридоре послышались быстрые шаги. Они приближались, замедлились у моей двери, и на мгновение показалось, что сейчас раздастся тихий стук в створку. Сердце почему-то тревожно дрогнуло в груди. Но шаги почти тут же поспешили дальше, а потом неподалёку хлопнула дверь. Судя по всему, это была Вера Романовна.

Я невольно шагнул было к порогу, но тут же одёрнул себя. Не хватало ещё ходить к комнате девушки поздним вечером, чтобы дать повод гостям заподозрить меня и Соколову в связях, порочащих прежде всего её. Мне-то, по правде говоря, пережить пересуды было вовсе не трудно. После статей о медведях, исчезающих девушках и прочих прелестях столичной печати моя репутация уже видела такое, что её можно было смело стирать с применением мыла и молитв. Но Вера Романовна не заслуживала сплетен и шепотков за спиной. Она и без того слишком много работала, слишком много держала на своих плечах и слишком редко позволяла себе быть просто девушкой, которая может устать, смутиться или задержаться у чужой двери на одно короткое мгновение.

Я постоял ещё немного, глядя на створку, потом отступил и заставил себя вернуться к окну. В любом случае мы с Верой сможем поговорить о делах завтра. Ведь она не могла пожелать увидеть меня по другой причине.

Ночью пошёл дождь с громом и молниями. Сначала по стеклу ударили редкие крупные капли. Потом дождь разошёлся, стал увереннее и громче. А вскоре уже весь сад за окном растворился в потоке воды. Молнии вспыхивали часто, резко, высвечивая то мокрые ветви, то край дорожки, то чёрные силуэты деревьев, которые на миг казались живыми существами, подобравшимися ближе к дому.

Я какое-то время стоял у окна, всматриваясь в темноту, освещаемую этими короткими белыми вспышками. В комнате пахло отваром, выстиранным и высушенным на солнце постельным бельем.

Ветер гладил ставни, дождь барабанил по карнизам, где-то в глубине стен что-то тихо поскрипывало, словно дом устраивался поудобнее в фундамент под шум грозы.

Я невольно ожидал визита жутковатого соседа, ходящего по воде. В темноте за окном легко было представить и чужой силуэт, и тень, которая вдруг выскользнет из потока дождь и шагнёт ближе.

Но я помнил про обещание Иволгина присмотреть за особняком. И, несмотря на его неприязнь к Марине, был уверен, что леший сдержит слово. Он мог злиться, презирать людей, делать вид, будто мы все вместе и каждый по отдельности являемся ошибкой природы. Но слово, данное вслух, для него всё равно значило больше, чем личное отношение.

Это было качество, которое отличало старший народ от человека: они держали слово.

Люди часто прикрывают нарушения обещаний обстоятельствами, усталостью, выгодой, переменой взглядов или тем, что жизнь слишком сложная. Старший народ в этом смысле был проще и в то же время страшнее. Если уж пообещал, то не откажется от своих слов. Даже если потом будет злиться, жалеть, то всё равно выполнит клятву. И потому этой ночью, глядя в залитый дождём сад и лес чуть поодаль, я почему-то чувствовал себя спокойнее.

Гроза шумела над домом, молнии резали темноту.

Я забрался в кровать, натянул одеяло повыше и какое-то время лежал без движения, невольно прислушиваясь к тому, что происходит в доме. После шумного дня тишина казалась не полной, а живой. Где-то далеко, за стеной, тихо поскрипывали половицы, дождь барабанил по стеклу, ветер мягко шуршал по ставням. Иногда мне казалось, что откуда-то доносится приглушённый голос, но разобрать слов не удавалось. То ли говорили слишком тихо, то ли дом берёг чужие разговоры от лишних ушей.

Оставалось надеяться, что Роман Победович сможет убедить своих родителей, что здесь он не пропадёт. В конце концов, Северск не был гиблым местом, которым его наверняка представляли столичные люди, привыкшие к фонарям, мостовым, выложенным ровным камням. Приезжиые были уверены, что стойбища медведей нуждаются в нанесении на карту. Здесь было сложно, временами опасно, порой откровенно странно, но всё же жить можно. Более того, здесь можно было даже стать своим. Пусть не сразу. Пусть после нескольких ошибок и опасного испытания лесными обитателями.

Но мысли мои всё равно возвращались не к Роману, а к его матушке.

Мне подумалось, что Губова уж очень странно повела себя с Мурзиком. Она взяла его на руки так легко и спокойно, словно не впервые имела дело с подобными существами. Не вздрогнула, не ойкнула, не попыталась отстраниться, когда пушистый манипулятор решил проверить её на мягкость характера и пригодность к дальнейшему использованию. Более того, держала она его правильно — уверенно, но бережно, не сдавливая и не позволяя вывернуться. Так, обычно берут на руки не случайно подвернувшуюся белку, а знакомое существо, чьи привычки уже изучены.

А потом ещё и не позволила ему выпить остатки отвара. Вот это было особенно любопытно. Большинство людей, увидев, как Мурзик тянется к чашке, умилялись бы, смеялись или, не приведи Всевышний, решили бы, что зверьку можно позволить маленькую шалость. После чего нам всем пришлось бы долго и с молитвами переживать последствия этой шалости, потому что Мурзик, по словам знающих людей и домового, под действием крепкого отвара превращался в явление природное, неконтролируемое и местами разрушительное. Но Губова остановила его спокойно, без суеты, словно прекрасно понимала: питомцу нельзя прикасаться к отвару. Не просто не положено, а именно нельзя, потому что это может навредить сначала ему, а потом и окружающим. Хотя совершенно точно не могла знать об этой особенности. Или могла?

Последняя мысль показалась мне слишком странной. Я даже открыл глаза и уставился в темноту, где потолок угадывался в отсвете молний. В доме было тихо, и от этого собственные размышления казались особенно громкими. Быть может, эта женщина и была слишком властной, слишком сильной, слишком уверенной в себе для обычной столичной матушки, приехавшей проверить, не погибает ли сын в глуши. Но человеком она была совершенно точно. В ином случае Никифор дал бы мне знак. Уж он-то не пропустил бы в дом кого-то подозрительного, да ещё и позволил бы этому кому-то хозяйничать с Мурзиком на руках.

Наверняка дал бы знак.

Никифор ворчал, вредничал, но в таких вопросах ему можно было доверять. Домовой знал своих, чужих и тех, кого лучше вообще не пускать дальше порога. А если он промолчал, значит, поводов для тревоги не было. Наверное.

Я закрыл глаза и почти сразу же заснул.

* * *

Обычно я просыпался от солнца. Но в этот раз всё было иначе.

Я открыл глаза от громкого девичьего крика. Сон слетел мгновенно от осознания: случилось что-то жуткое. Потому что кричала Марина.

Вскочил так резко, что едва не упал, запутавшись ногами в одеяле. Ткань предательски обвила колени. Я дёрнулся, высвободился и схватил первое, что попалось под руку. Натянул на себя, не разбирая, что именно одеваю.

Потом распахнул окно и выпрыгнул наружу, едва успев создать под собой поток ветра.

Сила подхватила меня в последний миг. Воздух ударил в лицо, рубаху дёрнуло на груди, под ногами мелькнула земля, но поток не дал мне свалиться кулем под окнами собственного дома. Я оказался на ногах, покачнулся, удержал равновесие и сразу рванул туда, откуда доносился голос сестры.

Бежал я быстро, почти не разбирая дороги. По влажной после ночного дождя земле, мимо кустов, вдоль стены дома, через дорожку, на которой ещё темнели лужицы. Утренний воздух был прохладным, пах мокрой травой и дымом из кухонной трубы. Где-то вдалеке уже просыпались птицы, но всё это проходило мимо сознания. Я думал только о Марине.

И замер, когда передо мной открылась удивительная картина.

На тренировочной площадке, где обычно занимались дружинники, сегодня находились моя сестра и госпожа Губова собственной персоной. Причём выглядело это вовсе не как мирная утренняя прогулка двух образованных дам, решивших подышать свежим воздухом перед завтраком. Гостья была облачена в обычный тренировочный костюм, простой и удобный, но он отчего-то совершенно не делал её простушкой. На другой женщине такая одежда могла бы выглядеть буднично, почти скучно. На Анне Павловне она подчёркивала стать, собранность и ту внутреннюю силу, которую невозможно скрыть ни платьем, ни тренировочной курткой.

Женщина даже в таком облачении не потеряла достоинства. Напротив, казалась внушительной и опасной. И дело было не только в осанке, уверенном развороте плеч или спокойном выражении лица. В руках у неё были два огненных клинка.

Они горели ровным плотным пламенем, не дымя и не разбрасывая искры куда попало. Анна Павловна описывала ими круги вокруг себя, плавные, быстрые, выверенные до невозможности. Пламя послушно шло за её движениями, оставляя в воздухе тонкие светящиеся следы, которые таяли почти сразу, но успевали сложиться в завораживающий узор. Женщина словно танцевала, двигаясь по тренировочной площадке легко и уверенно, будто земля под ногами принадлежала ей, воздух слушался её, а огонь и вовсе был старым знакомым, которого она не держала силой, а приглашала следовать за собой.

Она подступала к сестре.

Марина не пятилась. Это, пожалуй, поразило меня почти так же сильно, как огненные клинки в руках Губовой. Сестра двигалась по дуге, сохраняя между собой и Анной Павловной приличное расстояние. Она была бледна, сосредоточена, губы сжаты, взгляд упрямый. На ней тоже был костюм для занятий, и я сразу заметил на ткани свежую подпалину. Небольшую, тёмную, с оплавленным краем. Наверное, именно касание огненного клинка оставило эту отметину и заставило Марину вскрикнуть.

— Что здесь происходит? — спросил я как можно более грозно.

Получилось, как мне казалось, достаточно внушительно. Во всяком случае, я вложил в голос всё княжеское достоинство, какое только смог собрать за несколько секунд после прыжка из окна.

— Не мешай, — неожиданно огрызнулась сестра и прыгнула в сторону гостьи с невероятной прытью.

Я даже рот открыл, совершенно не понимая, как ей это удалось. Марина двигалась быстро, резко, куда быстрее, чем я от неё ожидал. Не как барышня, которая вчера ещё спорила с лешим и сегодня решила доказать себе смелость. А как человек, уже успевший почувствовать ритм поединка и теперь отчаянно пытающийся успеть за противницей.

Но Губова легко уклонилась от нападения.

Она не отступила, не сделала лишнего движения. Просто повернулась, будто пропуская мимо себя порыв ветра. Один из её клинков в тот же миг изменил форму, вытянулся, дрогнул и превратился в огненную плеть. Пламя скользнуло за спиной Марины и едва коснулось ткани. Настолько деликатно, что оставило лишь тонкий светлый след, но даже мне было ясно: при желании этот удар мог бы рассечь противника до самой кости.

— Да как же так⁈ — выкрикнула Марина и резко развернулась.

На её лице появилось возмущённое выражение, какого я прежде не видел. Сестра выглядела не испуганной и даже не уязвлённой, а совершенно оскорблённой самой невозможностью происходящего. Будто мир нарушил правила, заранее не предупредив её в письменном виде и не дав возможности подготовить возражения.

— Никто не может так быстро двигаться, — продолжила она и сложила руки на груди в защитном жесте.

Этот жест был мне хорошо знаком. Обычно после него Марину уже следовало не переубеждать, а пережидать. Она стояла на площадке с подпалиной на костюме, взъерошенными волосами и таким видом, словно была готова спорить не только с Анной Павловной, но и с законами физики, если те посмеют выступить на стороне противницы.

— Никто? — усмехнулась Анна Павловна и хлопнула в ладоши.

Клинки тотчас испарились, словно их никогда не было. Ни дыма, ни запаха гари, ни последнего всполоха. Просто были — и исчезли. Как будто огонь являлся не оружием, а частью её настроения.

Я, наконец, закрыл рот. И как раз вовремя, потому что гостья повернулась ко мне.

— Мы с княжной решили немного размяться перед завтраком, — пояснила она, отбрасывая ото лба седую прядь.

Движение вышло простым и красивым. Прядь, светлая, почти серебряная, упала на висок, и Анна Павловна убрала её назад с таким спокойствием, будто не стояла только что с двумя огненными клинками посреди тренировочной площадки, а всего лишь поправляла причёску после утренней прогулки.

— Мне показалось, что вчера между нами возникло напряжение. И такое стоит решать в поединке, а не отодвигать в сторону.

Она произнесла это буднично, ровно, как самую разумную вещь на свете. В её голосе не было ни злости, ни снисходительности. Только уверенность женщины, которая привыкла решать сложные вопросы прямо, без затяжных обид, неловких разговоров и вежливого молчания за столом.

— Понимаю, — произнёс я, ощущая себя донельзя глупо.

— А вы решили, что здесь надо кого-то спасать? — предположила Анна и многозначительно осмотрела меня с головы до ног.

Я проследил за её взглядом и едва не выругался.

На мне был надет самый странный костюм, какой только можно было представить на князе.

Это была плюшевая пижама. И конечно же, в виде медведя. Мягкая, нелепая, с округлыми ушами на капюшоне, который каким-то чудом оказался у меня за спиной, и с хвостом, о наличии которого я предпочёл бы не знать. Ткань была тёплой, пушистой и предательски уютной. В ней совершенно точно было невозможно сохранить остатки авторитета перед гостями, дружинниками и собственной сестрой. Мне показалось, что на ветке дерева хохотали даже воробьи. И ворона весело каркнула откуда-то из леса. Я на мгновение прикрыл глаза.

Никифор, вероятно, решил таким образом пошутить. Или позаботиться. Но домовой явно не учёл, что я могу появиться в таком облачении на людях. Или учёл.

Эта мысль показалась мне вполне жизнеспособной. Домовой просто выдал князю тёплую одежду по погоде, а уж то, что князь в ней из окна сиганул на защиту девушки, так это не его вина.

Марина первой не выдержала и фыркнула. Потом быстро отвернулась, явно пытаясь сохранить лицо. Анна Павловна смотрела на меня с вежливой полуулыбкой.

Я выпрямился, насколько позволяло достоинство человека в медвежьей пижаме, и постарался произнести ровно:

— Рад, что опасность оказалась преувеличенной.

— Опасность, — сухо заметила Марина, — как раз была настоящей. Но только для моей самооценки.

— Значит, тренировка удалась, — спокойно заключила Анна Павловна и уточнила, глядя на меня, — Зрелища я уже получила, осталось только узнать, насколько тут хорош хлеб.