Глава 5 · Утренние новости

Утро пробралось в комнату яркими лучами солнца так уверенно, будто имело на это полное право. Свет ложился на пол, скользил по стенам, цеплялся за край кровати и настойчиво подбирался к лицу, не оставляя ни малейшего шанса остаться в полудрёме.

Я точно помнил, что накануне плотно задернул шторы. Потому, открыв глаза, подозрительно прищурился, словно это утро решило сыграть со мной какую-то не самую честную игру.

— Доброе утро, князь, — вежливо поздоровался Никифор.

Я скосил взгляд. Домовой сидел на кресле у окна, закинув ногу на ногу. Поняв, что я проснулся, домовой аккуратно сложил очки в роговой оправе и спрятал их в карман жилета. На лице его застыло выражение спокойного довольства, будто он не просто вошёл в комнату, а успел уже прожить целое утро и остался им вполне удовлетворён.

— Как спалось? — участливо поинтересовался он.

Я медленно приподнялся на локте, всё ещё щурясь от света.

— Чем обязан такому пробуждению? — осведомился, не торопясь полностью просыпаться.

Домовой тем временем отложил на подоконник газету, которую, судя по всему, успел не только развернуть, но и внимательно изучить. Он повернулся ко мне с тем самым благостным выражением, которое всегда вызывало у меня лёгкое недоумение.

— А разве мне нужен повод, чтобы с вами поздороваться? — мягко ответил он.

Он произнёс это с такой искренней вежливостью, что заподозрить его в лукавстве было почти невозможно.

— Мы ведь не чужие друг другу, — продолжил он, чуть склонив голову. — Пусть и не родня, но всё же…

Он на секунду замолчал, будто подбирая слово, которое бы точно передало его мысль, а затем снова улыбнулся. Улыбка вышла немного неловкой.

Не потому, что была неискренней, а потому, что давалась ему с явным усилием. Никифор не был из тех, кто разбрасывается подобными проявлениями чувств, и каждая такая попытка выглядела почти как подвиг. Я невольно отметил это.

Обычно подобное выражение появлялось на его лице только в присутствии Мурзика, когда домовой позволял себе быть не просто хранителем порядка, а кем-то гораздо более живым. И потому сейчас его улыбка выглядела важной и весомой.

Будто за ней скрывалось нечто большее, чем простое утреннее приветствие.

— Что происходит? — спросил я прямо, не видя смысла ходить вокруг да около.

— А разве нужен повод… — начал Никифор, но тут же осёкся.

Он поймал мой скептический взгляд. И, что самое неприятное для него, терпеливый.

Домовой на мгновение замер, словно понял, что в этот раз отговорками не отделается, затем выпрямился, приосанился и даже насупился, будто собирался произнести нечто действительно важное. Он быстро обернулся к двери, проверяя, не стоит ли там кто-нибудь лишний, и я невольно отметил, как его ухо вытянулось чуть сильнее обычного и нервно дёрнулось.

Значит, разговор и впрямь не из рядовых.

— Итак, можешь начинать, — позволил я, спуская ноги на пол.

Стопы тут же утонули в мягких тапочках. Слишком теплых и уютных. Настолько, что я не удержался и довольно, почти блаженно выдохнул.

— М-м… — невольно вырвалось у меня.

И этот звук оказался куда красноречивее любых слов. Никифор мгновенно преобразился. На его лице появилась настоящая улыбка.

— Хороши тапки? — уточнил он, уже заранее зная ответ.

Он даже чуть подался вперёд, будто ожидал заслуженной похвалы, но, не дождавшись её вслух, всё равно продолжил, не скрывая довольства:

— Я старался. Шил.

Он произнёс это с тем спокойным достоинством мастера, который не нуждается в лишних словах, потому что результат говорит за него.

— Мне, конечно, не сложно, — добавил он, чуть смягчив тон. — Но стоит понимать, что я уже немолод.

Он вздохнул. Лёгко, но с намёком на ту самую тяжесть, о которой собирался сказать.

— Иногда мне тяжеловато бывает исполнять свои обязанности…

Я поднял на него взгляд и невинно уточнил:

— Вы собираетесь на пенсию?

Никифор замер. Потом медленно моргнул, будто не сразу поверил, что услышал именно это.

— Князь… — протянул он с выражением, в котором смешались упрёк и искреннее недоумение. — Вы сейчас серьёзно?

Я не удержался от лёгкой усмешки. Потому что в его взгляде было столько искреннего возмущения, что не поддеть его было бы почти невежливо.

Никифор встрепенулся, будто я неосторожным словом задел не просто его самолюбие, а что-то куда более важное. Он вперил в меня недовольный взгляд, в котором вспыхнуло живое возмущение, и тут же вскочил с места, едва не опрокинул стул.

— Какая пенсия? — возмутился он, даже не пытаясь сдержать эмоции. — Вы, княже, палку то не перегибайте.

Он шагнул ко мне ближе, приосанился и, кажется, даже стал чуть выше ростом, будто одним только видом хотел доказать свою состоятельность.

— Может, я и старый, но не бесполезный, — продолжил он с нажимом. — Да я в самом расцвете сил!

Он ткнул себя пальцем в грудь, словно ставил точку в этом утверждении.

— Да я, может, завтра-послезавтра жениться надумаю, — добавил он с вызовом. — И ещё домовят завести смогу. Десять, не меньше. А ещё…

— Я понял, — перебил я его, поднимая ладони в примирительном жесте. — Я понял, что ты не про пенсию пришёл говорить.

Но Никифор уже разошёлся.

— Ну какая пенсия? — продолжил он, не сбавляя оборотов. — Неужто я и впрямь выгляжу так скверно?

Он обвёл себя взглядом, словно проверяя, не упустил ли чего.

— Мне всего-то несколько сотен, — добавил он с таким видом, будто речь шла о сущем пустяке. — Да я ещё ого-го…

Он даже плечами повёл, демонстрируя бодрость.

— У меня и седины всего пучок. И даже морщин нет… почти, — уточнил он, чуть смягчив тон. — А те, что есть — всё от нервов.

Он сделал паузу. И с явным упрёком добавил:

— И, между прочим, нервы все от вас.

Я удивлённо вскинул брови.

— От меня?

— Ну не лично от вас, — поспешно отмахнулся он, но тут же пробормотал себе под нос: — Тоже мне, персона важная…

И, словно спохватившись, снова выпрямился и заговорил уже более уверенно:

— От человеков домашних. От всех вас столько хлопот.

Он тяжело вздохнул, будто в этом вздохе уместилась вся его долгая служба.

— Вот Вера вроде радовала тем, что хлопот не доставляла, — продолжил он, и в голосе его мелькнула тень прежнего удовлетворения. — А теперь и она…

Он замолчал. Я насторожился.

— Что не так с Верой Романовной? — спросил я, внимательно глядя на него.

Никифор посмотрел на меня с тем выражением, в котором сквозила какая-то почти философская усталость.

— А что с людьми может быть так? — парировал он, разводя руками. — Люди — они ведь… люди.

Он махнул рукой, словно этим жестом можно было объяснить всё и сразу.

— Но речь-то не о ней, — добавил он, чуть смягчившись. — Я ведь к вам и впрямь по делу пришёл.

Он покачал головой и с лёгким упрёком посмотрел на меня.

— А вы меня заболтали совсем, — продолжил он уже спокойнее, но с тем же недовольством. — Лишь бы лясы точить, да от важного отвлекать.

Я невольно усмехнулся. Потому что в этой его претензии было столько привычного, почти родного, что спорить с ней не хотелось.

— Ну так говори уже, — сказал я, устраиваясь удобнее и глядя на него внимательнее. — Что за дело?

Никифор вздохнул. И на этот раз уже не возмущённо, а собранно. Словно наконец вспомнил, зачем пришёл.

— Заболтали вы меня, Николай Арсеньтевич.

— Виноват, — произнёс я, разводя руки в стороны с самым что ни на есть добродушным видом, будто этим жестом можно было не только признать свою вину, но и заранее получить прощение.

Никифор фыркнул, но взгляд его заметно смягчился.

— Вот и старый князь такой же был, — внезапно выдал он, и в голосе его прозвучало нечто такое, чего я раньше почти не слышал.

Он чуть отвернулся, будто сам удивился собственной откровенности, и на мгновение его глаза блеснули влагой, которую он тут же попытался скрыть.

— Знал, как меня умилостивить, — добавил он уже тише. — Никогда не мог я на него долго серчать.

Он покачал головой, будто вспоминая что-то своё, и даже уголки губ его тронула слабая улыбка.

— Даже когда он бедокурил.

Я невольно усмехнулся, но вопросов задавать не стал.

Что именно могло считаться «бедокурством» в глазах домового, оставалось только догадываться. Возможно, недоеденный завтрак, оставленный без внимания чайник или забытая шапка — для Никифора такие вещи вполне могли быть поводом для серьёзного разговора. И, судя по всему, старый князь умел эти разговоры переживать без потерь.

Я же решил не углубляться в воспоминания.

— Так что за дело у тебя ко мне? — уточнил я, стараясь вернуть разговор в нужное русло и одновременно надеясь, что домовой наконец перейдёт к сути.

Никифор тяжело вздохнул.

— Важное, — сказал он, и в этом слове уже не было ни раздражения, ни упрёка.

Он снова покосился на дверь, словно проверяя, не стоит ли за ней кто-нибудь лишний, затем сделал шаг ко мне ближе и понизил голос.

— Тут такое дело…

Он наклонился чуть вперёд, почти доверительно, и продолжил уже совсем тихо:

— К девице из нашего дома кто-то повадился носить цветы.

— Чего? — опешил я, даже не сразу поняв, правильно ли расслышал.

Никифор недовольно поджал губы, будто моё удивление лишь подтверждало его худшие опасения.

— Вот и я считаю, что это глупость несусветная, — заявил он с убеждённостью человека, который уже успел всё обдумать и вынести окончательный вердикт. — Я бы понял, если бы носили грибы.

Он загнул палец, словно перечислял очевидные вещи.

— Или ягоды какие, — продолжил он. — На худой конец — травы для чая.

Он сделал паузу, давая вес каждому слову, и затем с явным отвращением добавил:

— Но цветы…

Старик скривился.

— Они совершенно бесполезные.

Я невольно усмехнулся, но тут же подавил это желание.

— Вы уверены, что кто-то именно носит цветы, а не бросил случайно сорванную травинку? — спросил я спокойно.

Домовой тут же приосанился.

— Я не страдаю от старческого слабоумия, — сурово объявил он и даже подбоченился, будто собирался отстаивать свою правоту до последнего. — Знаю, о чём говорю.

Он кивнул сам себе и продолжил уже более обстоятельно:

— Я нашёл цветочки на крыльце. Решил поначалу, что это наш Гаврила притащил из подлеска, — добавил он.

На лице его мелькнула тень недовольства.

— Он иногда как блаженный себя ведёт.

Никифор тяжело вздохнул и покачал головой, словно в этом одном вздохе выразил всё своё отношение к человеческой природе.

— Так ещё и к Ладушке неровно дышит, — продолжил он, понизив голос, будто делился особенно важным наблюдением. — И от этого ещё глупее становится.

Он посмотрел на меня с выражением, в котором смешались снисходительность и лёгкое осуждение.

— Но с людьми по-другому не бывает.

Я чуть склонил голову, разглядывая его внимательнее.

— И ты уверен, что это не он? — уточнил я.

Никифор фыркнул.

— Был бы он — я бы уже давно всё выяснил, — ответил он с явной уверенностью. — Гаврила, при всей своей… одарённости, скрываться не умеет.

Никифор усмехнулся и пригладил волосы на затылке с той задумчивой неторопливостью, которая появлялась у него всякий раз, когда разговор вдруг касался чего-то личного.

— Любовь каждого делает наивнее, — продолжил он, уже не глядя на меня, а будто куда-то внутрь себя. — Меня как-то угораздило одной домовушкой очароваться.

Он чуть качнул головой, словно до сих пор не мог понять, как это с ним произошло.

— И я ей подарил свой самый лучший веник.

Он произнёс это с такой серьёзностью, будто речь шла не о предмете, а о чём-то куда более значимом.

— Отнёс сам, — добавил он, — и своими руками вручил.

Никифор выпрямился, и в его голосе появилась та самая тёплая гордость мастера, который вспоминает удачную работу.

— Видели бы вы тот веник, княже…

Он даже слегка оживился.

— Жёлтый, с янтарными семенами проса, с колосочками…

Он прикрыл глаза на мгновение, будто снова держал в руках особенный веник.

— А пах он… как солнышко на весеннем пригорке.

Он тихо выдохнул.

— Я этот веник со всем сердцем ей подарил. А она… — он покачал головой и раздражённо дернул плечом. — Не оценила.

Он сжал губы, будто прогоняя старую обиду.

— Ни веник. Ни меня.

Я тихо усмехнулся.

— И напрасно, — сказал я вполголоса.

Никифор тут же кивнул, будто не сомневался в этом ни на секунду.

— Конечно напрасно, — тяжело вздохнул он. — Я бы никогда не обидел ту домовушку.

Он на мгновение задумался, и в его голосе появилась мягкость, которой прежде не было.

— Никогда бы дурного слова не сказал.

Он провёл ладонью по жилету, словно разглаживал несуществующую складку.

— Я бы её с Мурзиком познакомил…

На этом он замолчал. И повернулся к окну. Смотрел туда так, будто за стеклом могло вдруг появиться то самое далёкое воспоминание — живое, тёплое и, увы, уже не возвращаемое. Пауза затянулась. Я вздохнул и, не выдержав, вернул разговор к делу:

— Так что с цветами?

Мне, признаться, хотелось уже поскорее добраться до ванной, но интонация вышла достаточно ровной, чтобы не выдать этой мысли.

Никифор моргнул, будто вернулся издалека, и медленно повернул голову ко мне.

— Это не Гаврила их приносит, — спохватился Никифор, словно вдруг вспомнил, ради чего вообще затевал этот разговор, и в голос его вернулась прежняя бодрость.

Я посмотрел на него внимательнее.

— И как ты это понял?

Домовой тут же оживился, даже плечи расправил, будто собирался продемонстрировать образец безупречной логики.

— Я ему намекнул, что цветы надо в вазу ставить, — начал он, чуть прищурившись, словно снова видел перед собой ту сцену. — А он…

Никифор на мгновение замолчал, подбирая слова, и затем продолжил уже с оттенком искреннего недоумения:

— Он уставился на эту охапку, словно я ему ларец с сокровищами показал.

Он развёл руками.

— И как заохал… — добавил он. — Как принялся каждую травинку вынимать и на свет рассматривать.

Я невольно улыбнулся. Картина выходила весьма выразительная.

— Почему? — спросил я, хотя ответ, судя по всему, не был очевиден даже самому Никифору.

Тот фыркнул.

— А кто ж его знает? — хмыкнул он, слегка раздражённо. — Я в людях не так хорошо разбираюсь, как вы думаете.

Он покосился на меня, будто проверяя, не возражу ли я.

— Но сдаётся мне, — продолжил он уже спокойнее, — что если бы Дроздов сам этот букет собирал, то не стал бы им так восхищаться и разбирать.

Он кивнул, явно довольный своим выводом.

— Тут не поспоришь, — согласился я.

Никифор тут же нахмурился.

— Не надо со мной спорить, — заявил он с важностью и приподнял подбородок. — Меня слушать надо. И следовать мудрым советам.

Я усмехнулся, но возражать не стал.

— И что вы мне советуете? — спросил я, уже зная, что ответ у него готов.

Домовой шагнул ближе и понизил голос, будто речь шла о деле государственной важности.

— Надобно аккуратно выяснить, — произнёс он, — кому из девиц букеты носят.

Он сделал паузу и добавил с нажимом:

— Аккуратно.

— А разве есть варианты, кому цветы принесли? — уточнил я и в ту же секунду хлопнул себя по лбу, осознав, что вопрос вышел, мягко говоря, не самым продуманным.

Никифор посмотрел на меня с выражением, в котором смешались и удивление, и тихое разочарование.

— Вы ещё не проснулись, княже? — озабоченно осведомился он, криво усмехнувшись. — У нас в доме две дамы.

Он поднял палец, будто напоминал о чём-то очевидном.

— Две, — повторил он с нажимом.

Я невольно кивнул, признавая промах.

— Хотя… — добавил он вдруг, и в глазах его мелькнула знакомая лукавая искра. — Есть, конечно, вариант, что это вам кто-то принёс букет.

— Исключено, — решительно заявил я, уже направляясь в сторону ванной комнаты.

Никифор фыркнул за моей спиной.

— Отчего же? — не согласился он, не отставая ни на шаг. — У нас в Северске женщины прогрессивные.

Он произнёс это слово с особым выражением, будто до конца сам не верил в его уместность.

— Вполне могут начать вот так ухаживать за понравившимся мужчиной, — продолжил он, не скрывая лёгкого ехидства.

Я покачал головой.

— Глупости, — бросил я, открывая дверь.

Тёплый воздух ванной комнаты встретил меня с той самой утренней тишиной, в которой наконец можно было перевести дух. Я шагнул внутрь и, не оборачиваясь, закрыл за собой дверь.

Но голос Никифора всё равно догнал меня, пусть и приглушённый:

— В Северске всё возможно!

В этих словах прозвучало столько уверенности, что спорить с ним даже мысленно не хотелось.

— Подумайте на досуге, как со всем этим быть, — весомо заключил он.

За дверью послышались его неторопливые, чуть шаркающие, но при этом удивительно уверенные удаляющиеся шаги.

Я же на мгновение замер, глядя на своё отражение. И, сам того не желая, поймал себя на мысли, что в словах домового, как это ни странно, было больше смысла, чем хотелось бы признавать.