Глава 10 · Разговоры по душам

Таким домового я ещё не видел, и это оказалось куда более тревожным, чем могло показаться на первый взгляд. Никифор всегда был собранным, уверенным, порой ворчливым, но в этом его поведении всегда ощущались сила и порядок. Теперь же в его движениях, в том, как он на мгновение замер, словно потеряв нить собственных мыслей, проступила растерянность, чуждая ему и потому особенно заметная.

Эту реакцию домового казалось, почувствовал даже дом. Словно между ними существовала невидимая, но прочная связь, которую не разорвать ни временем, ни расстоянием. Печная труба глухо загудела, будто в ней проснулся ветер, хотя снаружи стояла тихая, почти безветренная погода. Окно жалобно застонало, рама дрогнула и с сухим, неприятным хрустом распахнулась, впуская в комнату резкий поток прохладного воздуха.

Я невольно вздрогнул. Всё это произошло слишком быстро и слишком согласованно, чтобы списать на случайность.

Никифор нахмурился. На этот раз уже по-настоящему, без привычной напускной строгости. Он резко тряхнул головой, словно отгоняя от себя ненужные мысли, и коротким, почти нетерпеливым взмахом руки заставил створку захлопнуться. Рама послушно встала на место, стекло тихо звякнуло, и в комнате вновь воцарилась привычная тишина, но уже не такая спокойная, как прежде.

Домовой на секунду задержался у окна, словно проверяя, всё ли в порядке, а затем, будто решив, что достаточно проявил слабость, вернулся к печи.

Он поднял крышку котелка и деловито заглянул внутрь, возвращая себе вид хозяина, для которого нет ничего важнее порядка в доме. Движения его снова стали точными и уверенными, но я уже знал, что видел то, что он предпочёл бы скрыть.

— Дела у меня, князь, — буркнул Никифор, не оборачиваясь и делая вид, что полностью поглощён содержимым котелка. — Шли бы вы по своим и мне не мешали. А то, не ровен час, еда подгорит. А у меня такого уже почитай лет сто не бывало.

Он произнёс это с такой обидой, будто сама возможность подобного была личным оскорблением, нанесённым ему безо всякой причины.

Я, не торопясь уходить, опёрся плечом о буфет и сложил на груди руки, давая понять, что на этот раз отступать не намерен. Поза вышла вполне мирной, но упрямство в ней читалось без труда, и, судя по тому, как домовой едва заметно повёл плечом, он это понял.

Никифор бросил на меня короткий, испытующий взгляд, в котором мелькнуло недовольство.

— Или вы решили помочь мне? — буркнул он, будто заранее не веря в положительный ответ.

— Могу, — с готовностью отозвался я.

Я даже чуть оттолкнулся от буфета, словно собирался перейти от слов к делу.

— Может, картошку почистить надо? — предложил я, оглядывая кухню, — или нашинковать ее.

И, не дожидаясь разрешения, принялся закатывать рукава рубашки с тем самым видом, с каким человек берётся за работу, к которой не имеет ни малейшего отношения, но искренне уверен, что справится.

Никифор медленно повернулся ко мне. И на лице его отразилось не просто удивление. Это было настоящее, неподдельное потрясение.

Он уставился на меня так, словно я только что предложил не помощь на кухне, а нечто куда более разрушительное для привычного уклада его жизни.

В его взгляде отчётливо проступило священное негодование, смешанное с ужасом перед возможными последствиями. Будто он уже представлял, как я, не имея ни малейшего представления о порядке, переворачиваю всё вверх дном, нарушаю выверенную систему и, чего доброго, действительно довожу дело до того самого подгоревшего блюда, о котором он только что говорил с таким негодованием. И, судя по выражению его лица, подобного он допустить не мог.

— Шинкуют капусту, — воскликнул Никифор с таким видом, будто только что поймал меня на вопиющем нарушении основ мироздания.

Я выдержал паузу и с самым невинным выражением лица уточнил:

— А картошку нет?

— Нарезают её, — буркнул он и, словно предвидя развитие событий, тут же потянулся к столу, взял нож и без лишних церемоний спрятал его в ящик.

Сделал он это быстро и решительно, будто убирал из моего поля зрения не кухонную утварь, а потенциальную угрозу.

— И вам лучше её не трогать, — добавил он уже с явной настороженностью.

Я чуть приподнял бровь.

— Это ещё почему?

Никифор посмотрел на меня так, словно сам удивлялся, как я не понимаю столь простых вещей.

— Не хватало ещё, чтобы вы порезались, — мрачно заявил он.

Он на секунду замолчал, а затем, будто развивая мысль до логического конца, добавил:

— Как я потом объясню Морозову, что сам князь тут кухарить удумал? На моей территории?

Он сделал акцент на последних словах, словно напоминая, кто в этом доме отвечает за порядок.

Я не удержался и едва заметно улыбнулся.

— Неужто ты думаешь, что не сдюжу? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало откровенное веселье.

Никифор отмахнулся, как от назойливой мухи.

— Думаю, что не хочу этого проверять, — ответил он с категоричностью, которая не оставляла места для споров.

Он повернулся ко мне, внимательно всматриваясь, и в его взгляде мелькнула обреченность.

— Вы ведь не отстанете, Николай Арсентьевич?

Я чуть склонил голову, не скрывая улыбки. Потому что ответ был очевиден нам обоим.

— Так и есть, — кивнул я, не скрывая спокойной уверенности. — Ещё и Победовича сюда приведу. Будем вместе с ним…

Я не договорил. Потому что Никифор возмутился так искренне и резко, что продолжать стало попросту неуместно.

— Оставьте этого болезного в покое, — отрезал он, всплеснув руками.

И, словно этого было недостаточно, неожиданно осенил себя каким-то мудрёным знаком. Движение вышло быстрым, привычным, и на мгновение мне показалось, что я уже видел нечто подобное — у Феоктиста, когда тот с особым усердием поминал Всевышнего. От этого сравнения стало даже немного неловко, но я не подал виду.

Домовой тем временем нахмурился. Я выпрямился, отбросив прежнюю лёгкость.

— Мне правда надо знать, над чем работал старый князь, — сказал я уже серьёзнее.

Я развёл руки в стороны, не столько в жесте оправдания, сколько показывая, что не пытаюсь ни хитрить, ни обходить стороной то, что меня волнует.

Никифор насупился и поджал губы.

— Зачем оно вам надо? Старый князь вечно в облаках витал, — продолжил он, отводя взгляд в сторону, будто вспоминая что-то своё. — Всё думал о том, как сделать здесь жизнь лучше.

Он произнёс это со странной смесью уважения и лёгкого раздражения, которая появляется, когда вспоминаешь о человеке, к которому не можешь относиться равнодушно.

Я молча слушал. Потому что в этих словах было больше, чем просто воспоминание. В них звучало предупреждение. И, возможно, сомнение в том, что я смогу пойти дальше, чем тот, кто был до меня.

— И что ему мешало? — с самым невинным видом осведомился я.

Я ожидал привычной реакции: фырканья, недовольства, может быть, даже очередной ворчливой тирады о том, как люди вечно лезут туда, где им не место. Но Никифор повёл себя иначе. Он словно сразу сдался.

Плечи его опустились, взгляд потускнел, и без лишних слов он вернулся к окну. Рама скрипнула, когда он распахнул её настежь, впуская в комнату стылый воздух. Холод тут же коснулся кожи, пробежал по полу, зашевелил лёгкие занавески.

Я не торопил собеседника. Стоял на месте и ждал, понимая, что если он не захочет говорить, то никакими вопросами его не заставить. Домовые упрямы и каждое слово для них имеет вес, который не принято растрачивать попусту.

Потому я просто ждал. И, в конце концов, он заговорил.

— Он успел многое, — раздался глухой голос Никифора.

Он не обернулся. Смотрел куда-то в окно, будто там, за стеклом, находились ответы, которых он сам до конца не понимал.

— Поначалу, как и вы, княже, он поднимал княжество, — продолжил он.

В словах ощущалась память о том времени, когда всё ещё казалось возможным.

— Скидывал с постов наглых хапуг, — продолжил он. — Занимался ремонтом дорог, внедрял всякие реформы…

Последнее слово он произнёс с явным неудовольствием, поморщив нос, будто даже сейчас не был до конца согласен с тем, что это вообще стоило делать.

Я чуть усмехнулся про себя, но вслух ничего не сказал. Никифор тем временем замолчал на секунду, словно собираясь с мыслями, и затем добавил уже тише:

— Но каждый раз, когда он делал что-то полезное…

Он не договорил сразу. Словно сам не хотел произносить то, что следовало дальше.

— … случалось что-то дурное.

Он сказал это почти шёпотом. И в этом шёпоте было больше тревоги, чем в любых громких словах. Я невольно нахмурился. Потому что в наших краях подобные совпадения редко бывали случайными.

— О чём речь? — насторожился я, чувствуя, как в голосе домового появляется та тяжесть, которую он обычно старался не показывать.

Никифор не ответил сразу. Он провёл ладонью по лицу, будто собирался с мыслями, и тихо, почти себе под нос, пробормотал:

— За всё надо платить…

Слова прозвучали так, словно он произнёс их не в первый раз и не для меня, а для себя, вспоминая то, что уже давно не давало ему покоя. Затем он повернул ко мне голову, и голос его стал громче, твёрже, будто он решился наконец сказать всё до конца:

— После каждой победы старый князь получал удар от судьбы.

Я нахмурился, но не перебил.

— Это могло быть что угодно, — продолжил Никифор, глядя на меня внимательно. — То руку повредит.

Он усмехнулся криво, без радости.

— Причём не на скачке каком, а на ровной дорожке где и споткнуться-то негде.

Он чуть отвёл взгляд, вспоминая.

— То на болоте заплутает и двое суток выбраться не может. Хотя вышел всего-то на полчаса воздухом подышать.

Я невольно сжал пальцы. Картина выходила слишком нелепой, чтобы быть случайной.

— Разве такое бывает? — тихо уточнил я.

Никифор кивнул.

— Такое было.

Он потер лоб, будто прогоняя тяжёлые воспоминания. Казалось, что каждое слово давалось ему с усилием:

— Помню, как он однажды решил проверить дорогу к северной переправе. Только-только там всё в порядок привели, мост укрепили, настил заменили. Он сам поехал посмотреть, без дружины, без лишнего шума.

Никифор на мгновение замолчал.

— И пропал.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Лошадь привели на третий день, — пояснил он. — Седло пустое, поводья порваны. А самого князя искали всем миром.

Он вздохнул.

— Нашли его у старого оврага, в стороне от дороги. Повредил ногу, да так, что ходить потом долго не мог. И ведь место это он знал, как свои пять пальцев. И леший не смог его отыскать. Словно и ему глаза кто-то прикрыл.

Я молчал. Потому что возразить было нечего.

— И так каждый раз, — продолжил домовой, чуть понизив голос. — Стоит ему что-то наладить, кому-то помочь, порядок навести — жди беды.

Он посмотрел в окно, где утренний свет уже стал мягче, но от этого не теплее.

— Порой ваш предшественник по полгода не мог разгрести свои проблемы, чтобы снова заняться делами княжества.

Он тяжело выдохнул.

— Чего стоила болезнь его супружницы…

На этом он замолчал. В этой паузе было столько невысказанного, что я даже не сразу решился задавать следующий вопрос. Потому что уже понимал — ответ мне вряд ли понравится.

Старик горько вздохнул и медленно покачал головой, словно от этого движения воспоминания могли стать менее тяжёлыми, но, судя по тому, как он сжал губы, легче ему не стало.

— Что с ней было? — не сумел сдержать я своего болезненного любопытства, хотя уже чувствовал, что ответ не принесёт облегчения.

Никифор помолчал, глядя куда-то мимо меня, и только потом заговорил, не сразу, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины памяти.

— Занемогла она, — произнёс он тихо. — Как говорили целители — от тоски.

Он усмехнулся безрадостно и покачал головой, явно не принимая такого объяснения.

— Вот только не была она малохольной, — добавил он уже твёрже. — Княгиня всегда поддерживала супруга, помогала ему во всём и ратовала за судьбу наших земель.

Голос его стал мягче, будто он на мгновение снова увидел женщину перед собой.

— С ней в этом доме было светло и радостно, — продолжил он, и в этих словах прозвучала простая, искренняя теплота. — Она умела так улыбнуться, что даже самые угрюмые из нас начинали думать, что всё ещё можно исправить.

Он замолчал на секунду.

— Но в какой-то момент… — добавил он, и фраза оборвалась, словно дальше начиналось то, что не хотелось произносить вслух.

Я нахмурился.

— Она впала в депрессию? — осторожно предположил я, подбирая слово, которое казалось наиболее подходящим.

Никифор тут же насупился.

— Я в ваших этих современных словах не разбираюсь, — буркнул он с лёгким раздражением. — Тоска её накрыла чёрная.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то тревожное, почти суеверное.

— Так в народе называют эту хворобу, — добавил он.

Я задумался на мгновение. Слишком уж знакомо это звучало.

— Прямо как потом самого старого князя? — уточнил я, не отводя взгляда.

Никифор вздрогнул едва заметно. И не ответил сразу.

Он снова отвернулся к окну, словно там, за стеклом, было проще спрятаться от этого вопроса, чем здесь, в тёплой кухне, где каждое слово оставалось между нами. И в этом молчании я понял, что попал ближе к истине, чем он хотел бы признавать.

— Навроде, — не стал спорить Никифор, но в голосе его прозвучала осторожность, с которой говорят о вещах, до конца не понятых и потому особенно тревожных. — Только у неё всё было хуже.

Он тяжело вздохнул, будто вновь проживал те дни.

— Болезнь супружницы здорово на князе отразилась, — продолжил он уже тише. — Он тогда ни о чём другом думать не мог, всё подле неё сидел.

Я представил это: человека, привыкшего держать в руках целое княжество, вдруг лишённого возможности что-либо исправить.

— Дела откладывал, встречи отменял, — добавил домовой, словно читая мои мысли. — И не потому, что не хотел, а потому, что не мог.

Он провёл ладонью по подоконнику, медленно, задумчиво.

— А когда её не стало…

Никифор замолчал. И в этой паузе было больше, чем в любых словах.

— Князь посмурнел, почернел, — наконец продолжил он. — Часто стал молчать и ни на кого не глядеть.

Домовой покачал головой.

— Сидел часами в кабинете или на веранде, будто ждал чего-то, что уже не вернётся.

Он на секунду прикрыл глаза, словно отгоняя тяжёлое воспоминание.

— Мне боязно было, что он умом тронется, — признался он тихо. — Потому как тоска эта, она ведь не отпускает просто так.

Я слушал, не перебивая. Потому что в этих словах чувствовалась не просто память, а пережитый страх.

— Он однажды собрался уезжать, — добавил Никифор после короткой паузы.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Вещи приказал собрать, бумаги принялся в порядок приводить. Велел сжечь все, что посчитал лишним, — продолжил домовой, не глядя на меня. — Сказал, что не может больше здесь оставаться.

Он усмехнулся криво.

— Мол, всё здесь напоминает, — Никифор перевёл взгляд на меня. — И знаете, княже, он ведь мог уехать.

Он произнёс это спокойно, но в голосе его чувствовалась тяжесть.

— Никто бы его не удержал.

Я нахмурился.

— И что его остановило?

Домовой чуть помедлил, а затем ответил без всякой важности, словно говорил о чём-то обыденном:

— Я.

Он пожал плечами.

— Пришёл к нему ночью, когда он уже всё решил.

В голосе его не было ни гордости, ни желания приукрасить случившееся.

— Сел рядом и сказал, чтобы он взял себя в руки, — продолжил он. — Что не для того он столько сделал, чтобы всё бросить.

Он на мгновение замолчал, а потом добавил чуть тише:

— Сказал, что если он уйдёт, то дом опустеет. Не стены, а именно дом.

Я невольно задержал дыхание.

— Он долго молчал, — сказал Никифор. — А потом остался.

Он выпрямился, словно сбрасывая с себя тяжесть воспоминаний.

— Пришёл в себя, — добавил он уже ровнее. — Хотя больше никогда не был прежним.

Я кивнул. Потому что понимал — такие вещи не проходят бесследно. Они просто становятся частью человека. И иногда именно они удерживают его на месте, когда всё остальное уже потеряло смысл.

Никифор замолчал. Тишина на этот раз вышла иной, не просто задумчивой, а тяжёлой, словно в ней оставалось что-то недосказанное, что он не сразу решался выпустить наружу. Он стоял у окна и смотрел в одну точку, не замечая ни меня, ни комнаты, будто перед глазами у него было совсем другое время.

— А может… — начал он глухо, почти неразличимо, и голос его прозвучал так, словно он говорил не со мной, а с собой, — может, лучше бы он тогда уехал.

Я не перебивал.

— Быть может, и жив бы сейчас был, — добавил домовой, и в этих словах не было ни уверенности, ни попытки убедить, только тихая, упрямая тоска, с которой не спорят.

Он медленно провёл рукой по лицу, словно стирая с него что-то невидимое, и тяжело выдохнул.

— Я ведь его удержал, — продолжил он с тоской. — Сказал, чтобы остался. Чтобы не бросал дом… землю…

Он запнулся, будто слова застряли в горле.

— А может, не имел права, — добавил он почти шёпотом.

В этот момент он показался мне не тем самым строгим и ворчливым хранителем дома, каким я привык его видеть, а просто старым, уставшим существом, которое однажды приняло решение и до сих пор не знает, было ли оно правильным.

Я шагнул было ближе, но остановился.

Никифор тем временем выпрямился, тряхнул головой, будто отгоняя лишние мысли, и наконец посмотрел на меня.

— Хотя… — сказал он уже иначе, мягче. — Если бы старый князь сам того не желал, никто бы его не удержал.

В голосе его появилась теплота. Не показная, а тихая и живая, как воспоминание, к которому возвращаются не раз и не два.

— Он не из тех был, кого можно заставить, — продолжил домовой, и уголки его губ едва заметно дрогнули. — Упрямый был… да и добрый.

Он на мгновение улыбнулся, словно увидел перед собой того самого человека — живого, уверенного, со своей тяжестью и своей силой.

— Остался он не потому, что я его уговорил, — добавил Никифор. — А потому что сам так решил.

Он отвёл взгляд, но теперь уже не прятался от воспоминаний, а будто бережно держал их.

— И правильно сделал, — тихо произнёс он. — Иначе это уже был бы не он.

В этих словах звучала та самая простая правда, с которой не спорят, потому что она не требует доказательств. И в этой правде было куда больше света, чем в его прежней тоске.

— После этих испытаний он снова занимался делами? — спросил я.

Никифор печально кивнул:

— Конечно. Чего у вашей породы не отнять, так это упрямства.

Он покосился на меня, и в его взгляде мелькнуло нечто почти укоризненное.

— Вы тоже такой, — добавил он. — Упёртый.

Я пожал плечами, принимая это без споров.

— Что выросло — то выросло, — ответил я с лёгкой усмешкой, не пытаясь ни оправдаться, ни возразить.

Никифор поджал губы. Он отвернулся от меня и снова уставился куда-то поверх верхушек деревьев, будто там, вдали, было проще собрать мысли и не смотреть в лицо тому, что его тревожило.

— Вот этого я и опасаюсь, — произнёс он после короткой паузы.

Голос его стал тише, но от этого не менее серьёзным.

— Мне ужасно не хочется, чтобы и вы попали под это колесо.

Я молчал. Потому что впервые за всё время разговора в его тоне прозвучало не ворчание, не привычная строгость и даже не воспоминание, а самая настоящая забота. И от этого стало немного не по себе. Потому что забота Никифора стоила дорого.

— Чего ты опасаешься? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал спокойно, без нажима, хотя в груди уже зародилось то самое неприятное чувство, которое появляется, когда ответ заранее кажется тяжёлым.

Никифор не сразу повернулся ко мне. Он ещё несколько мгновений смотрел в сторону леса, будто там, за верхушками деревьев, пряталось всё то, о чём он собирался говорить, и только потом заговорил.

— Старый князь на моих глазах угасал, — произнёс он, и голос его дрогнул, едва заметно, но от этого не менее ощутимо.

Он вздохнул, тяжело и протяжно, словно с этим выдохом выходила из него часть той давней боли, которую он так и не смог отпустить.

— Постепенно, не сразу, — продолжил он, — но он стал осторожнее.

Домовой чуть повернул голову, и я увидел, как в его взгляде мелькнула тьма.

— Перестал смело бросаться делать задуманное, — добавил он, и в этих словах прозвучала не только констатация, но и сожаление о том, что было утрачено. — Принялся всё перепроверять и сомневаться.

Он невольно усмехнулся, но усмешка вышла безрадостной.

— Иногда менял решения, — сказал он, — чтобы потом вернуться к первоначальному.

Никифор покачал головой.

— Он стал неуверенным в себе.

Я нахмурился.

— Из-за болезни? — спросил я, вспоминая его слова о княгине и той чёрной тоске, которая коснулась их обоих.

Домовой тут же покачал головой.

— Из-за опыта, — поправил он меня.

Он произнёс это слово с таким выражением, будто сам не любил его за то, что за ним стояло.

— Уж больно горьким был у него этот самый опыт, — добавил он тише.

Он снова отвернулся к окну, но на этот раз не прятался, а словно искал там подтверждение своим словам.

— Князь потерял много всего в Северске, — продолжил он медленно. — Не только людей…

Он не стал перечислять. И, возможно, это было к лучшему.

— Но продолжал любить этот край всей душой, — закончил он.

В голосе его прозвучала тихая, упрямая уверенность. Та самая, которая не нуждается в доказательствах. Я молча кивнул. Потому что понимал — именно в этом и заключалась главная беда: иногда любовь к месту удерживает человека там, где разум давно советует уйти. И именно эта любовь не даёт ему отступить, даже когда цена становится слишком высокой.