Глава 11 · Важности

Мы с Морозовым вышли с подворья, оставив позади ворота, которые теперь лежали где-то в стороне, как воспоминание о неудавшемся гостеприимстве. Воздух был влажным ароматом промокшей травы и свежей земли. Где-то позади, с крыши дома, лениво постукивали редкие капли. Небо всё ещё хмурилось, но в его серой, плотной тяжести уже чувствовалась надежда на прояснение.

Я подошёл к машине, открыл заднюю дверь и обернулся к Аргументу. Пёс стоял рядом, молча, с внимательным и чуть недоверчивым взглядом, будто ещё взвешивал, с кем он теперь. Я сделал приглашающий жест ладонью. Аргумент тявкнул негромко, но с тем тоном, в котором уже проскальзывало: «Ладно, посмотрим, что вы за люди». Потом неспешно подошёл к машине и, не суетясь, с истинным чувством собственного достоинства, запрыгнул на заднее сиденье. Ни суеты, ни грязных лап на обивке — всё аккуратно, будто он всегда ездил именно так.

— Настоящий полковник, — хмыкнул Морозов, наблюдая, как я закрываю за псом дверь. — Только погон не хватает и удостоверения с гербом.

Я усмехнулся и, бросив последний взгляд на опустевшее крыльцо, сел на переднее пассажирское сиденье.

Морозов обошёл авто, сел за руль, повернул ключ в замке зажигания. Двигатель отозвался глухим урчанием.

Мы медленно выехали на дорогу. Мокрый асфальт мягко поблёскивал в свете фонарей.

— Куда дальше, мастер-князь? — уточнил воевода, мельком глянув на меня.

— Домой, — ответил я и откинулся на спинку, позволяя телу чуть расслабиться.

Машина шуршала по мокрому покрытию, дождь стучал по крыше, не торопясь, как бы напоминая, что вечер ещё не закончился. За окном плыли силуэты домов. В их окнах уже горел уютный свет, где-то мелькали тени, в которых угадывались семьи, ужин, покой… всё то, что нам пока только снилось.

Я прикрыл глаза. Не полностью, а так, чтобы оказаться где-то между. Между дорогой и сном, между событиями дня и тишиной, которую они оставили после себя.

— Одного не понимаю, мастер-князь, — послышался вдруг голос Морозова, чуть тише обычного, будто он не хотел мешать дождю. — Как вы прознали про то, что ваш предшественник выделял деньги на содержание Рыбнадзора? Не припомню, чтобы вы это упоминали.

Я не сразу ответил. Улыбнулся лениво, почти про себя, и с тем же усталым теплом сказал:

— Это было только моё предположение. Просто… мне не верится, что старый князь не заботился о вверенном ему крае. Такой человек не мог оставить реки без рыбы, а людей без надежды. А если деньги куда-то исчезли, значит, их сначала выделили.

— А я-то полагал, вы скверно думаете о старом князе, — пробормотал Морозов, глядя на дорогу, но, судя по тону, адресуя слова мне. — Наверняка заметили, в каком состоянии край… и решили, что до вас тут никто ничего не делал.

Я повернул голову и посмотрел на него. Он держал руль крепко, пальцы плотно сжимали кожаную обивку, и видно было, что сам не очень хочет развивать тему. Но взгляд его говорил больше, чем слова: в нём была та самая внутренняя борьба между желанием оправдать и невозможностью не видеть очевидное.

Он не ждал от меня ответа. Только выдохнул и заговорил глухим голосом, в котором была усталость и тоска:

— Старик… не умел быть дипломатичным с людьми. За долгие годы он больше полагался на нечисть. Им не нужно было протоколы подписывать и акты составлять. Достаточно было просто договориться на словах. Вот с кем у него всё было просто. Нечисть его уважала. Считали почти своим. Даже Иволгин порой отправлял ему ягоды через лесовиков. А это, знаете ли, не просто вежливость. Это знак. Уважение. Такое и за сто аудиенций не вымолишь, если не свой.

На заднем сиденье что-то шевельнулось: Аргумент приподнял голову и внимательно посмотрел вперёд, будто почувствовал перемену в тоне. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Пёс явно уловил, что разговор касается вещей серьёзных.

— Это я уже понял, — кивнул я, откинувшись на спинку.

— А вот с людьми князь не ладил, — продолжил Морозов после короткой паузы, в которой, казалось, сам решал, стоит ли дальше говорить. — Каждый приезжий из столицы получал у него холодный приём. А то и вовсе никакого. Последний раз, помню, к нам прикатывал проверяющий по делам распределения ресурсов… так и не смог с князем повидаться. Потому как тот, — Морозов скосил на меня взгляд, — следил, чтобы на русальей неделе никого не утопили без особой на то нужды.

— Дело важное, — кивнул я, вполне серьёзно. В таких местах недооценка русалочьих намерений могла закончиться трагедией и служебным расследованием.

— Он мог бы поручить это мне, — не без укоризны продолжил воевода, — но однажды признался, что не в силах видеть эти чиновничьи рожи с пустыми глазами. Не хочет жать их липкие ладони. Так и сказал: я, Володя, слишком стар для всего этого цирка.

— Но это тоже часть работы, — вздохнул я и посмотрел в окно. За стеклом в приглушённом свете фар плыли мокрые деревья, будто сами склонились к земле, устав от вечного стояния.

На заднем сиденье Аргумент уткнулся мордой в стекло и следил за пейзажем с видом, в котором читалась философская отрешённость.

— К концу жизни старик стал совсем плох, — тихо сказал Морозов, и голос у него сделался глуше, будто воспоминания причиняли ему боль. — Люди его раздражали. Даже те, что раньше были ему близки. Никифор тогда всерьёз заподозрил, что тут дело не только в возрасте — мол, может, кто сглазил, или проклятье какое навесили.

Он замолчал на мгновение, будто собираясь с мыслями, а потом продолжил:

— Помнится, попросил он передать письмо знахарке на болоте. Та, как водится, ничего не ответила, а через пару дней у ворот появилась корзина с травами — крепкие такие пучки, душистые. С этими самыми травами Никифор отвары делал особые. Баньку ими запаривать велел, по дому развешивал венички. Говорил, чтобы воздух почистить. Мол, не тело у князя страдает, а душа утомилась.

— И как? — спросил я. — Помогло?

Морозов качнул головой.

— Не особенно. Он вроде немного взбодрился, стал ходить по двору… А потом снова затих. Заболел, как сам говорил, «старостью». Может, оно так и называется, когда уже не хочется ни спорить, ни ждать, ни даже вставать с утра. Когда весь свет не мил, а тьма приносит облегчение.

Я молчал, глядя в окно.

— Он всё чаще ходил на погост, — продолжал воевода. — Садился там, на лавку, у могилы своей супружницы или брата и сидел там, бывало, часами. Иногда мне казалось, что он им что-то рассказывает. А чаще просто молчал. Смотрел вдаль, как будто кого-то ждал.

Морозов выдохнул.

— А потом и вовсе перестал выходить. Заперся в себе, как в доме. Так его, по сути, и не стало задолго до того, как он умер. Тело ещё было, а вот сам — уже нет. Как будто растворился тихо в самом крае, не тревожа никого.

Мы снова замолчали. Только дождь стучал по крыше, равномерно, спокойно. И этот ритм был как будто в унисон тем, кто ушёл, но остался в памяти.

— Я не знал, что всё было так скверно, — нахмурился я, чувствуя, как под ложечкой что-то сжалось. — Почему же лекарей не позвали? Душевные печали — это ведь не шутки. От них, бывает, и тело слабеет.

— Лекарей он сам со двора погнал, — ответил Морозов спокойно, но в голосе у него сквозила грусть. — Ветром. Настоящим, стихией. Так, что у двоих шапки улетели. И всем троим велел на порог больше не показываться. Сказал тогда: не хватало ещё, чтобы княжеский род признали хворым. Мол, поди потом докажи, что это не слабость, а усталость. А с этим и до назначения нового князя — рукой подать. А вдруг пошлют какого-нибудь столичного… такого, что к этому краю ни сердцем, ни кровью не прирастёт. Вот тогда и настанет настоящая беда, сказал.

— Мда, — только и смог я выдохнуть.

— Он просто устал, Николай Арсентьевич, — продолжил Морозов тише. — Столько лет тащить на себе край, когда все вокруг будто бы забыли, что он есть. Он же один, без семьи. Детей у него не было. А это, знаете ли… тянет. Беспокоился. Всё думал, что некому будет унаследовать всё это хозяйство. — Морозов махнул рукой в сторону темнеющего леса, — и дома, и реку, и даже старый мост, что скрипит уже десятилетиями. Думал, что придёт кто-нибудь из столичных… важный, гладкий… и распродаст всё, что ещё держится. А с чем тут тогда люди останутся?

— Ну, столичный и пришёл, — хмыкнул я, усмехнувшись, хоть и без особой радости.

— Вот только продавать вы тут ничего не стали, — возразил Морозов, не поворачивая головы, но тон его был твёрдый, как дорожный камень после дождя.

— Не стал, — подтвердил я.

— Вы не судите старого князя, — мягко продолжил воевода. — Он спас много людей. Много. Иногда — даже от самих себя. Мир между нечистью и человеками держал так, что у нас тут десятилетиями спокойно спалось. А что сдал под конец… Ну, одиночество — штука коварная. Да и годы, знаете ли, не просто цифры. Они по спине проходят, по сердцу, по глазам.

Я кивнул, а потом, чуть прищурившись, пробормотал:

— А может, и впрямь какое проклятье было.

Морозов усмехнулся и повернул ко мне голову:

— Мыслите, как наш человек. В Северске всё может случиться. Даже если в это не верить.

— Я видел в ежедневнике старого князя упоминания о финансировании края, — начал я, не поднимая голоса, будто продолжал мысль, которую давно обдумывал. — Там были записи о переводах со счёта. Не точные суммы, конечно, но достаточно, чтобы понять: он тратил свои личные деньги. Я тогда и предположил, что часть из них пошла на нужды Рыбнадзора. А откуда же ещё у Курносова могли взяться средства на покупку всей той нелепой роскоши, что он себе в дом натащил? Не из воздуха же он их напечатал.

Я посмотрел в окно, где дождь размазывался каплями по стеклу.

— Вот мне и подумалось: получил он эти средства от самого князя. И начал тратить, как ему захотелось. Старику тогда уже было не до отчётности. А Курносов, конечно, только рад был. Пользуйся — не хочу. И судя по тому, как Роман отреагировал, когда я его прижал… Думаю, угадал.

Морозов усмехнулся, но в его взгляде блеснуло что-то колючее:

— Это вы хитро придумали. Всё по-умному. А зачем же тогда вы заставили Курносова перевести всё в фонд? Так ведь паскуда уйдёт от уголовного преследования. И не получит заслуженного наказания.

Я откинулся в кресле, сцепил пальцы и принялся пояснять, стараясь подбирать слова ровно, чтобы не звучать как лекция:

— В случае с Параскевой я допустил одну ошибку. Её дело попадёт в суд только через пару месяцев. А после всего — после взыскания, ареста имущества и красивых речей о справедливости — конфискованное перейдёт под надзор Совета. А Совет, как вы знаете, заведует распределением княжеского бюджета.

Я сделал паузу, чтобы слова успели осесть, как пыль после ремонта.

— А значит, Осипов получит доступ к этим деньгам. И будьте уверены, он уже придумал сотню благовидных предлогов, почему средства, вырученные за столовое серебро Параскевой, вдруг должны пойти не на порт, а, скажем, на паркетную доску в здании Совета.

— А фонд?.. — прищурился Морозов, уже догадываясь, куда я клоню.

— Фонд — это не казна, — усмехнулся я. — Там у Осипова нет права голоса. И никакой комиссии по этике бюджета. А Курносов переведёт всё добровольно. По собственному почину. Из чувства, так сказать, глубокой тревоги за свою дальнейшую судьбу. А обставит как заботу о княжестве и крае.

Воевода на секунду задумался, взгляд его потяжелел, потом на лице появилась привычная усмешка — та, в которой уважение перемешивалось с лёгкой опаской:

— Ловко. Жаль только, что казнокрад не попадёт в острог. Там бы ему как раз и место.

— Он и так в нем окажется, — пожал я плечами. — Только без решёток. Куроносов попадет в маленький, неуютный острог, где каждый день начинается с мысли: «А вдруг меня вспомнят?»

Морозов хмыкнул, а Аргумент на заднем сиденье одобрительно вздохнул — то ли от согласия, то ли оттого, что снова поверил в справедливость.

— Сейчас нужно найти деньги, чтобы поднять княжество, — сказал я, глядя вперёд, в размытую светом фар дорогу. — Это первостепенная задача. Остальное решим потом. И месть, и справедливость.

— Тоже верно, — кивнул Морозов, и в голосе его не было спора. Только усталое согласие человека, который тоже давно понял, что порядка без хлеба не бывает.

Он на секунду покосился в зеркало заднего вида. На сиденье за нами, как важный пассажир, расположился Аргумент. Пёс смотрел в окно, как будто размышлял, на что именно будут потрачены средства из фонда.

Машина плавно съехала с трассы. За окном тени деревьев дрожали от фар, и вдруг из темноты, будто из воздуха, прямо перед капотом мелькнула лиса. Рыжая, быстрая, как мысль, которая только что ускользнула.

Она перебежала дорогу, остановилась у кромки леса, повернулась к нам. Глаза блеснули в свете фар. Лиса задержалась на секунду — будто оценивала нас, наш маршрут, компанию в машине и возможные последствия встречи. Потом, не найдя ничего достойного внимания, скрылась в темноте.

— Вот и весточка, — тихо заметил я. — Похоже, удача всё ещё крутится где-то рядом. Только хвост у неё рыжий.

Деревья становились всё выше, плотнее, стволы темнели, как старый воск, и сквозь них струилась серость. Где-то между деревьев блеснул ручей. Иногда в просветах между стволами мелькали далекие огни. А может, и вовсе не огни, а глазные обманки, что так любит здешняя чаща. И наконец, впереди проступил силуэт дома, который рос и приближался. И когда я рассмотрел кованый фонарь на крыльце, тёплый свет в окнах, то довольно вздохнул

— Наконец, мы дома. Тяжелый выдался денек, — сказал я.

Воевода коротко кивнул. Машина медленно въехала во двор и остановилась у крыльца. Я вышел из салона, взглянул в вечернее небо. Над поместьем кружила одинокая птица. Она летала высоко и беззвучно, как вестник, который принес добрую весть. Или наоборот худую.

Я поднялся по ступеням крыльца, положил ладонь на ручку двери, как за спиной послышался голос воеводы:

— Мастер-князь, вы забыли.

Я обернулся. К террасе подходил Морозов, за которым молчаливо следовал Аргумент. В руках воевода нес перевязанный лентой подарок для Веры.

— Вот.

Он поравнялся со мной, протянул сверток, который я забыл в машине.

— Спасибо, — пробормотал я, забирая светрок. — У меня совсем вылетело из головы.

— Это нормально, — успокоил меня воевода. — Значит, день выдался насыщенным. Я пойду пристрою Аргумента. Ну и покормлю его.

Я кивнул, открыл дверь и вошел в гостиную. Помещение встретило меня тишиной. Зажженные лампы отбрасывали мягкий свет.

В кресле у камина сидела Вера, которая что-то быстро черкала на клочке бумаги. Иногда, она хмурилась, зачеркивала написанное и на несколько минут замирала, глядя на огонь. А на столе уже лежало множество исписанных обрывков, листов и клочков.

— Добрый вечер, — поприветствовал я секретаря.

Девушка вздрогнула, обернулась. Несколько мгновений неподвижно смотрела на меня, а затем ее губы тронула легкая улыбка.

— С возвращением, Николай Арсентьевич, — произнесла она.

Я кивнул, прошел к камину, сел в свободное кресло.

— Это вам.

Я протянул сверток секретарю. Девушка удивленно посмотрела на него:

— Что это?

— Небольшой презент. От руководителя подчиненному.

Соколова осторожно приняла сверток, развязала ленту. Вынула ежедневник:

— Не стоило… — робко начала она, проводя пальцами по обложке.

— Стоило, — возразил я. — Не хорошо записывать важные дела на листках, которые легко потерять.

Девушка неуверенно улыбнулась и кивнула:

— Спасибо.

— Тем более, с завтрашнего дня придется вести больше записей, — продолжил я. — Сегодня я подал публикацию на конкурс по выбору бригады для восстановления порта. В качестве адреса для получения документации я указал этот. А значит, вам придется разбирать корреспонденцию и вести учет.

Девушка кивнула:

— Да, конечно.

Она нахмурилась, а затем произнесла:

— Кстати, мастер-князь, пока не забыла, — начала она, перебирая разложенные на столе записи. — Ага, вот.

Она вытащила несколько нужных листов, и произнесла:

— Представитель «Бастиона» просил о личной встрече с вами.

Я открыл было рот, чтобы сказать про приемные дни в управе, которые скоро будут назначены, но осекся. Неужели я ошибся, и Костомаров все же рассказал о нашей беседе «Бастиону»?

— А еще, приходил человек от лесников, — продолжила девушка.

Я нахмурился и уточнил:

— Лесников?

— Жуткий такой, в камуфляже и кепке с козырьком. Он просил о личной встрече с лесничим Митричем.

— Тогда я навещу Митрича завтра утром, — ответил я и встал с кресла.

— А что передать представителю промышленников? — поспешно уточнила Вера.

— Завтра после обеда в городе, — ответил я.

Вера чуть склонила голову:

— Будет сделано.

Я кивнул, чувствуя усталость, будто день был бесконечным:

— А теперь прошу меня простить. Мне надо отдохнуть.

Вера кивнула:

— Доброй ночи, мастер-князь.

Я направился к лестнице, отметив, что секретарь торопливо собрала все листы в стопку, и открыла ежедневник, переписывая туда всю информацию.

* * *

Я добрел до комнаты, где меня ждал нехитрый ужин из похлебки с мясом и грибами, свежего хлеба и ватрушки с творогом. Быстро поел, разделся, принял душ и рухнул в кровать. И моментально провалился в черное забытье без сновидений. Проснулся же я, когда за окном рассвело. Солнце, просачиваясь сквозь плотные облака, золотило карнизы и отбрасывало длинные тени на мокрые дорожки. Видимо, ночью прошел еще один дождь.

Я некоторое время лежал в кровати, глядя в потолок, затем с неохотой встал, добрел до ванной, где быстро привел себя в порядок и оделся. А затем покинул комнату.

Морозов уже ждал меня в гостиной, сидя в кресле, с чашкой дымящегося отвара. Рядом с ним лежал свежий, сложенный пополам утренний номер газеты.

— Сегодня в «Имперской газете» вышло объявление о начале проведения конкурса, — произнес он, как только я вошел в гостиную.

— Значит, через две недели можно будет подвести итог и начать строительство, — заключил я. Сел в кресло, налил в пустую чашку настоявшийся отвар.

— Сегодня опять в город? — повернувшись ко мне, уточнил Морозов.

— Ближе к обеду, — ответил я. — Вчера приходили лесовики. Митрич хочет встретиться.

Воевода нахмурился:

— Зачем?

Я пожал плечами:

— Но наши интересы совпадают, — честно ответил я. — Потому что мне тоже нужно с ним кое-что обсудить. А еще хорошо бы узнать, зарегистрировался ли водяной в Синоде. Сегодня Курносов официально откажется от должности. Пора бы Илье уже легализовываться. Иначе потом его сложно будет протащить в кресло.

Морозов кивнул:

— На встречу с Митричем вы пойдете один? — на всякий случай уточнил он.

Я сделал глоток отвара и кивнул:

— Думаю, раз он прислал гонца, дело срочное, но не представляет для меня смертельной опасности. Иначе вместо гонца из чащи пришли бы три десятка лесовиков, которые попросту сравняли бы поместье с землей.

— Ну, может, и не сравняли бы, — покачал головой воевода. — Но знаки бы были.

— Вот и я о чем, — согласился я, в несколько глотков допил чай, перевернул чашку и встал с кресла. — Скоро буду.

Я накинул куртку и вышел на улицу. Утренний воздух бодрил, лёгкий ветер трепал воротник. Я пересек задний двор и вышел к опушке леса, по дороге вынул из кармана телефон и набрал номер представителя Синода.

Трубку взяли не сразу. Наконец, в динамике сквозь шипение, треск и помехи, послышалось:

—. ое…у…о,…язь.

Я нахмурился, взглянул на экран. В верхнем углу красовалось только две черточки приема сигнала. Я завершил вызов, убрал телефон в карман. И шагнул под сень деревьев.

Здесь пахло мхом, хвоей и свежестью. К моему удивлению, висевшие на низких ветках капли дождя не стремились попасть мне за шиворот, а штаны не стали мокрыми от высокой травы.

— Не иначе, как магия Митрича, — пробормотал я себе под нос, оглядываясь по сторонам. Потому что только теперь осознал, что не имею ни малейшего понятия, где искать лешего. Да и леса окрестного я не знаю. И если я сойду с тропы, то легко заблужусь между тремя деревьями.

Так я шел какое-то время. Пока сбоку, из-за деревьев не вынырнул силуэт в камуфляже. Он молча склонил голову в приветствии, а затем сделал знак, чтобы я следовал за ним. И я направился в указанную сторону.

Вскоре провожатый вывел меня на полянку, в центре которой стояла покосившаяся, вросшая в землю избушка. Крыша кое-где провалилась, окна забиты досками, дверь держалась на одной петле. Казалось, вот-вот и строение сложится под тяжестью лет.

— Туда, — коротко произнес лесовик, кивнув на дверь.

— Спасибо, — поблагодарил его я и шагнул к домику.

Серые доски обветшалых ступеней крыльца жалобно заскрипели под подошвами ботинок. Я открыл дверь и шагнул внутрь.

В помещении пахло травами, старым деревом и почему-то печным теплом. Несмотря на то, что от стоявшей в центре дома печи уже давно остался один остов. В углу, у окна за столом сидел Митрич.

— Доброе утро, мастер-леший— поприветствовал его я от порога.

— И вам, княже, — отозвался он. — Проходите, садитесь. В ногах правды нет.

Он сделал приглашающий жест, я прошел к столу, опустился на скрипучий табурет и огляделся:

— Скажите, Митрич, почему вы, старший народ, так любите заброшенные дома?

Леший усмехнулся. Достал из кармана кисет и трубку и принялся набивать чашу:

— Это не для нас, — ответил он прищурившись. — Это для людей. Вы же назначаете встречи в домах? Вот и мы так делаем, когда с человеком поговорить надо.

— Дань уважения нашим традициям? — догадался я, и леший кивнул. — А я думал, это что-то вроде напоминания. Что природа все равно свое берет. Вот был этот дом крепким когда-то, а теперь и крыша провалилась, и стены мхом поросли. Еще несколько лет — и поглотит эту избушку лес. Даже воспоминаний о ней не останется.

Митрич хитро прищурился и усмехнулся. Но промолчал по поводу моей теории. Только раскурил трубку.

— А зачем вы меня искали? — уточнил я.

Старик помрачнел. Его голос стал ниже, глаза потемнели.

— А затем, мастер-князь, что на границе с землями Иволгина появились браконьеры. И скорее всего, именно Иволгин их на мой участок пропустил. Или навел.