Глава 12 · Лесные беседы

— Браконьеры? — растерянно уточнил я, и леший кивнул:

— Причем непростые, — пояснил он негромко.

— Это как? — не понял я.

— Лес чует шаг всякого зверя и человека, — принялся объяснять хозяин дома. — А эти… шли, как будто тени. Словно кто-то их прикрывал. Со знанием дела.

Я нахмурился, начиная понимать:

— Среди браконьеров был природник высокого ранга?

Леший кивнул:

— Природник, которого слушает лес. Среди человеков такие нечасто встречаются, но все же бывают. Знаю точно, что пришли они с владений Иволгина.

Леший покачал головой, будто мысли его были спутаны, как старые корни под землёй. Помолчал, словно собирался с духом, потом посмотрел на меня. Взгляд его был направлен не столько на меня, сколько сквозь меня, далеко, вглубь прожитых лет, мха и памяти.

— Не каждый, кто рождён лешим, становится взрослым, — сказал он негромко. — Мы растём, как дубы, медленно. Не в днях наша мера, а в дыхании леса. Иногда… мы забываем, что живы. Просто теряем в себе желание двигаться. Остановимся и всё. Врастаем в землю. Становимся частью чащи.

Он выдохнул, и воздух словно сгустился от слов, как туман от дыхания в холодном лесу.

— Если однажды вы встретите огромное дерево, с корявыми ветвями и корой, как старая кожа, — знайте: это может быть леший, который решил заснуть. И… не проснуться. Мы называем таких братьями. Дремлющими. Их не трогают, мимо них ходят тихо, в их присутствии говорят шепотом. Им оставляют под корень ягоды и сушёные листья. Мы их почитаем. Но каждый раз, когда я вижу такого…я скорблю. Потому что это значит: один из нас больше не хочет быть в этом мире, потому что он увидел в нём слишком много.

— Они сами приняли это решение, — тихо предположил я, глядя на лешего.

— Знаю, — кивнул он, голос его стал ровным, почти шепчущим. — И, знаете… иногда я им даже завидую. Что может быть прекраснее, чем стоять в глубокой чаще, молчать столетиями, ловить ветвями ветер, слышать, как мох растёт у корней, как совы переговариваются над головой… Лучшая доля для каждого старика. Нет хлопот, нет решений, нет времени… лишь лес. Вот только часто и молодые лешие поступают так же. Не дожидаясь ни зрелости, ни цели. Просто отказываются от будущего… и замирают. Становятся ещё одним волшебным деревом в глубине. Кора их гладкая, без узоров жизни. Красивые и пустые. Стоят в тени, где ни зверь о них не трётся, ни птица не поёт.

— Почему они выбирают забвение? — спросил я после долгой паузы.

Леший вздохнул медленно, будто с самого дна души.

— У каждого своя причина, — сказал он. — Кто-то устал от ответственности. Оттого, что каждое слово, каждое решение может изменить чью-то судьбу. А кто-то… просто тоскует. От одиночества. Когда рядом всё живое, а внутри пустота.

Он посмотрел на меня и тихо добавил:

— Бывает, юный леший годами слышит лишь эхо своего голоса. Вот и уходит в кору. Не со зла. Просто не знает, чего ждать, для чего жить.

— Одиночества? — переспросил я с искренним удивлением. — В вашем распоряжении целый лес. Со всеми, кто в нём обитает. Птицы, звери, духи, деревья… Разве можно быть одиноким среди всего этого?

Митрич печально усмехнулся, так, будто слышал подобный вопрос уже не раз, и каждый раз отвечал одинаково.

— Порой даже в толпе можно ощущать себя ужасно одиноким, Николай Арсентьевич, — произнёс он тихо. — Хорошо, что вы не знаете, о чём я говорю. И пусть это знание обойдёт вас стороной.

Он взглянул куда-то в окно, где виднелись стволы деревьев.

— Лешим приходится нести на своих плечах тяжкую ношу. Хранить равновесие, помнить, что где-то плачет ручей, а где-то зацвёл папоротник не в своё время. Быть сторожем, лекарем, свидетелем и судьёй одновременно. И часто… делать это в одиночку.

Он замолчал на мгновение, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше. Но всё же сказал:

— Нам редко даётся счастье обрести семью. Нас зовут, когда надо, чтобы просить совета, защиты, трав… А потом уходят. Люди, духи, даже звери. Мы остаёмся.

Митрич тихо перевёл взгляд с окна на меня. В его глазах отражалась лесная даль. Она была густая, глубокая, и не имела ни начала, ни конца. Старик помолчал, будто слушал не мой вопрос, а дыхание самой земли, и только потом заговорил, медленно, словно взвешивал каждое слово.

— Судьба… она, редко бывает щедрой к нам, лешим. Мы сторожим лес, мы бережём равновесие, но сами нечасто получаем что-то взамен. Лишь немногим даётся супруга. Та самая, что способна прожить рядом с избранником и не раствориться, не потеряться среди ветвей и долгих лет.

Он опустил глаза, и голос его стал чуть мягче, как шелест листвы в начале осени.

— Бывает, придёт такая… тёплая, светлая, с душой чистой, как утренний туман над поляной. Не боится тишины, не пугается корней, не отворачивается от седых мхов. С ней лес вдруг становится другим. Полным детских голосов.

Он улыбнулся, но в этой улыбке была и благодарность, и боль.

— И рождаются дети. Маленькие мальчишки, кудлатые, упрямые. Они скачут по пням, путаются в папоротнике, задают глупые вопросы о звёздах и лягушках. А потом… потом они уходят. Кто на север, кто в ельники, кто к болотам, где уже давно никого нет. Уходят в пустые леса. Потому что каждому лешему свой лес нужен, свой корень, своя тишина. Таков уж наш путь.

Леший замолчал. Его глаза, и без того тусклые, затуманились ещё сильнее, будто внутренний взгляд его ушёл далеко — туда, где солнце ласково скользит сквозь листву, где шепчет ручей, и пахнет теплом былых дней. Он словно провалился в память.

Затем старик медленно смежил веки. И мне почудился едва уловимый скрип, как будто гнулись под ветром старые деревья или… как если бы сердце само издало звук боли, обратившись в древесину.

— Когда Иволгин попал в мой лес, — заговорил леший наконец, тихо, почти на выдохе, — я думал, что он станет мне помощником. Добрым другом. Он был потерян, истощён… но не сломлен. Я надеялся, что парень отогреется. Что забудет своё горькое прошлое, научится снова доверять. Я хотел делиться с ним опытом, передать то, что сам собирал веками: как различить дыхание дерева, как найти тропу по звуку ветра, как беречь лес, не подчиняя его.

Он вздохнул, чуть заметно ссутулившись, будто груз вины лег на его плечи.

— Когда парень попросил себе отдельный участок, я не стал мешать. Подумал: пусть будет хозяином. Удел для души, для роста, для новой жизни. Я отпустил… с надеждой, что мы останемся добрыми соседями. Как братья. Пусть в разных чащах, но рядом.

Он поднял взгляд, и в нём отразилась жгучая, искренняя тоска.

— Не вышло, князь. Не вышло. И от этого моё сердце сохнет… будто кора на солнце. Оно трескается.

Митрич на секунду замолчал, потом вновь посмотрел прямо на меня. В этом взгляде было всё — и горечь, и надежда, и терпение.

— Поговорите с ним, мастер-князь. Прошу вас. Пока ещё есть время для разговоров. Пока ещё не поздно. Он меня не услышит. Но, может, вас…

Он снова вздохнул, и голос стал тверже, но не грубее:

— Я не хочу войны. Я слишком стар, чтобы разрывать лес на части. Но если выбора не останется… если и дальше будет гнить то, что должно было прорасти, мне придётся…

Он недоговорил. И правильно сделал. Потому что последние слова всегда звучат громче, когда их не произносят. Я кивнул, понимая: слова Митрича вовсе не прихоть. Это предупреждение. По всему выходило, что Иволгин снова хотел спровоцировать конфликт и подставить Митрича. И лучше решить все это до того, как чащобе начнётся охота, остановить которую будет уже сложно.

Снаружи завыл ветер. Он прошёлся по избушке, как беспокойный гость, и тут же начал стучать сухими ветвями по крыше, будто напоминая, что лес слушает. Этот стук прозвучал негромко, но в нём было что-то настырное, тревожное. Я невольно обернулся, будто за моей спиной кто-то встал — не враг, не друг, а сама природа, с её немым упрёком.

— Я поговорю, — произнёс я спокойно, но с твёрдостью, за которой стояло обещание. — Но и вы пообещайте, мастер, что не станете предпринимать никаких мер… пока я не побеседую с вашим соседом.

Леший медленно выдохнул, выпустив изо рта сизое облако, которое поползло к потолку, извиваясь кольцами, как старые мысли, что давно не пускали наружу. Потом вздохнул. Тяжело, с усталостью, как человек, который уже готов был действовать, но ещё позволяет себе надежду.

— Ладно, — кивнул он нехотя. — Но не медлите.

Я решил сменить тему. Хотелось дать лешему передышку от тяжёлых чувств, да и самому нужно было осмыслить услышанное.

— Что стало с браконьерами? — спросил я.

Митрич отвёл взгляд. Медленно потянулся к очагу, подбросил в мёртвую, холодную печь тонкую щепку, словно верил, что внутри может вспыхнуть пламя.

— Лес сам с ними разобрался, — наконец сказал он, глядя в сторону, туда, где качались ветви за окном. — Только один остался… живой, но тронутый страхом так, что слов связать не может.

— Я побеседую с Иволгиным, — сказал я, поднимаясь с лавки. — Но сперва покажите мне того, кто уцелел. Хочу взглянуть ему в глаза и попытаться понять, с чьей мануфактуры пожаловали эти нежданные гости. Может, кто-то издалека решил сунуть в наши края нос.

Митрич встал с табуретки, и вся избушка, казалось, вместе с ним слегка вздрогнула, будто признала за стариком право силы. Скрипнула балка, отозвался пол, и в дверях тут же возник лесовик. Он кивнул нам и молча повёл вперёд.

Мы вышли на крыльцо, и я, спускаясь вниз, не удержался:

— Как раз собирался найти с вами встречи, мастер Митрич. Есть дело.

— Вот как? — отозвался он, чуть склонив голову. — И зачем же, мастер-князь?

Я шагал по сырой тропинке, чувствуя, как мягко пружинит под ногами мох, и говорил спокойно:

— Совсем недавно мне пришла в голову одна мысль. Наши леса… их можно объявить заповедными. Запретить здесь промышленную рубку. Пусть растут, как им хочется.

— Браконьеры всё одно шастать будут. Но идея годная… Только вы подумайте хорошенько, надо ли оно вам, Николай Арсентьевич.

Я чуть сбавил шаг, повернулся к нему и удивлённо поднял бровь:

— Это ещё почему?

— Старый князь тоже хотел заповедник учредить, — ответил он после паузы. — Да не просто хотел, а всерьёз взялся. И план составил. А потом — бац, и скоропостижно скончался.

Митрич глянул на меня исподлобья, без драматизма, но с таким спокойствием, что от него мороз пробегал по спине.

— Может, и совпадение. А может, и нет. Только в совпадения, когда речь идёт о больших деньгах, верится всё меньше.

Мы шли дальше. Я переваривал его слова. Пауза затянулась, каждый из нас думал о своём.

Наконец, я произнёс, не глядя на него:

— У любой идеи по спасению княжества есть свои риски. Судя по всему, промышленники давно жаждут войти в наши земли. Они готовы на многое, чтобы войти в княжество. Если им захочется перейти к открытому давлению — они перейдут. Вопрос лишь во времени.

Митрич кивнул, не спеша, с тем спокойным согласием, которое у леших сродни философии:

— Так-то оно так, Николай Арсентьевич… Да только лучше поздно, чем рано.

Я кивнул и аккуратно перевёл разговор в нужное русло:

— Так вот. Для создания заповедника мне понадобится ваша помощь.

Митрич слегка скосил на меня взгляд, в котором смешались осторожность и тихое любопытство.

— И что же от меня требуется? — спросил он.

— Нужно вырастить несколько редких растений. Таких, что в Имперском реестре числятся особо охраняемыми… А ещё… если можно, парочку животных. Понимаю, дело непростое…

— Тю, да какие там сложности, — перебил меня леший. — Это мы легко. Одних только васильков серебристых могу на три лужайки развести…

Я не сдержал улыбку. Леший заговорил, как человек, который понимал, что от него требуется, и это внушало надежду. Первая часть почти сделана. Правда, оставалось обговорить тот же вопрос с Иволгиным. А это уже была задача посложнее. Особенно теперь, после браконьеров.

Деревья вокруг начали редеть. Ветви раздвигались, будто лес сам открывал перед нами дорогу. Мы шагнули в просвет и вскоре вышли на небольшую поляну. Мягкая, густая трава пружинила под ногами, туман стелился у самых пяток, а воздух был свеж, как после сильного ливня.

Наш молчаливый проводник, лесовик с лицом, покрытым зеленоватой щетиной, шагнул в центр поляны и остановился. Повернулся к нам, кивнул и сделал приглашающий жест.

Я подошёл ближе, и, раздвинув высокую траву, наконец увидел то, что она скрывала. В самом центре поляны зияла неглубокая, но чётко вырытая яма. И на её дне, поджав под себя ноги, сидел человек.

На нём не было ни царапины. Ни крови, ни следов борьбы. Только рубашка сбилась на плечах, и руки дрожали. Но в его взгляде было самое страшное. Словно за ночь бедолага успел встретиться лицом к лицу со своей смертью. И не умер.

Услышав шаги, браконьер вздрогнул и поднял голову. В покрасневших глазах читалась мольба.

Я присел на корточки у края ямы, положив руки на колени. Смотрел на него сверху вниз. Не с угрозой, а с тем холодным, сосредоточенным спокойствием, которое оставляет человеку только одно: говорить правду.

— С какой мануфактуры вы прибыли в моё княжество? — спросил я ровно.

Мужчина смотрел на меня несколько секунд, будто не мог сообразить, откуда взялся мой голос. В глазах у него металась паника, а лицо оставалось таким же серым. Наконец, он разжал пересохшие губы и дрожащим голосом прохрипел:

— Господин князь! Выпустите! Я не сделал ничего дурного! Эти… эти люди не имеют права держать меня в норе! Это незаконно!

— С какой мануфактуры вы прибыли? — повторил я спокойно, глядя ему прямо в глаза.

Он отвёл взгляд. Потом начал бормотать, торопливо и сбивчиво:

— Я… я не помню… нас много было… документы у старшего… я не при делах…

Я выпрямился, заговорил тоном, от которого даже трава у края ямы, казалось, перестала колыхаться:

— Повторяю вопрос в третий раз, — чётко, без суеты, с паузами между словами. — С. Какой. Мануфактуры. Вы. Прибыли?

Он поёжился, плечи его сгорбились, словно на них давила тяжесть, которую раньше он не замечал. Порыв ветра прошёл по поляне, взъерошив ему волосы, а потом он всё-таки ответил. Голос был глухой, обречённый:

— С… «Милославской»…

Я медленно кивнул. Подтверждение не потребовало расшифровки.

— Она принадлежит «Бастиону»? — уточнил я, будто проверяя, не запнулся ли он случайно на правильном слове.

Мужчина кивнул. Коротко и почти незаметно, но этого хватило.

Я нахмурился. Всё произошло именно так, как я и подозревал. Пазл, который хотелось бы собрать позднее, сложился прямо сейчас. И картинка у него была, мягко говоря, тревожная.

— Ваша артель понимала, что идёт на нарушение закона? — спросил я, чуть склонившись вперёд, глядя прямо в побледневшее лицо браконьера.

Он замер на миг, а потом его взгляд снова забегал, словно в поисках спасительной лжи. Я видел, как он перебирает в уме варианты. Я стряхнул с колена пару прилипших травинок и произнёс:

— Знаете, где они устроили перевалочную базу?

— Конечно, — коротко буркнул Митрич.

— Тогда идёмте, — сказал я. — Посмотрим, что они там успели наворотить.

— А с этим что? — уточнил леший и кивнул в сторону ямы, где пленник уже, казалось, готов был врастать в землю, лишь бы его никто больше не спрашивал.

— Отпустите его, — ответил я. — Но пусть лес сам решит, что с ним делать. Я вмешиваться не стану. И ни о чем вас не попрошу.

Митрич щёлкнул пальцами, будто отдавая приказ небу и земле одновременно. Почва у края ямы вздыбилась, как вода в котле, и чуть приподнялась, образуя склон. Браконьер вздрогнул, но, не веря в своё счастье, медленно, дрожа всем телом, выкарабкался наверх.

Он метнул в мою сторону взгляд, полный смешанных чувств: благодарность, страх, надежда, и, пожалуй, нечто, похожее на раскаяние, но пока ещё слабо различимое. А потом стремглав кинулся в сторону чащи, как заяц, которому разрешили жить.

Мы с Митричем молча смотрели ему вслед. Когда за ним сомкнулись папоротники и сучья, я только сказал:

— А теперь идёмте к их базе.

Леший молча кивнул. И мы тронулись дальше, туда, где ждал следующий узел этой истории.

* * *

Мы двинулись по узкой тропе, что вилась меж деревьев, как осторожная мысль. Лесовик шёл впереди — неслышно, почти невидимо, будто сам был частью леса, и тот не возражал против его присутствия. Он скользил меж стволов с такой лёгкостью, что под его ботинками не хрустнула ни одна веточка, ни одна травинка не дрогнула.

Но чем глубже мы заходили, тем ощутимее становился след. В воздухе сперва что-то шевельнулось: лёгкий, тонкий запах, будто кто-то недавно тушил костёр. Я втянул носом, насторожился. Через несколько шагов аромат усилился: горечь сырого дыма, пряная, липкая, щекочущая ноздри, словно лес простыл и теперь кашлял где-то в стороне.

Ветер доносил гарь, и я уже не сомневался: мы близко.

Под ногами начали попадаться следы человеческого присутствия. Незаметные с первого взгляда, но явные, если присмотреться. В землю был вдавлен обрывок грубой верёвки, клочки ткани, зацепившиеся за кору. А в нескольких шагах от тропы, я заметил силок. Неброский, ловко спрятанный, но на этот раз моё внимание не подвела чуйка.

Я свернул, подошёл к ловушке и присел рядом. Шнур был натянут, тонкий, прочный, на нём — крошечные клочки шерсти, тёмные, чуть влажные. Коснулся пальцами — верёвка была холодной, будто её поставили не так давно. Не сегодня, может, но не раньше вчерашнего вечера.

— Они ставили десятки таких, — хмуро заметил Митрич, стоя чуть позади.

Я ещё раз провёл пальцами по верёвке, потом поднялся, стряхивая с колена мох. Воздух был натянут, как эта самая петля. И мне всё меньше нравилось, что мы ещё даже не дошли до базы, а уже так пахнет бедой.

Я поднялся на ноги, отряхнул руки и кивнул остановившемуся проводнику: мол, идем дальше. И мы направились по едва заметной тропинке. По дороге все чаще начали попадаться свежие пни, а вскоре дорожка вывела нас к небольшой поляне. Здесь пахло сырым деревом и чем-то тяжелым, металлическим. В центре поляны виднелся наспех сооруженный навес, под которым были разбросаны вещи и лежали развернутые спальные мешки.

— Здесь, — коротко сказал леший.

Я осмотрелся. Видимо, деревья рубили прямо на месте, а потом воздушники переносили сваленные стволы и укладывали их в штабель. Потому что на земле следов, которые бы оставили тяжелые стволы, я не заметил.

Рядом с навесом виднелось черное, выжженное костровище, чуть дальше валялся перевернутый котелок. Неподалеку от строения был сложен небольшой штабель свежих бревен, рядом стояли наспех установленные сушилки для шкур. А чуть поодаль расположились бочки, от которых веяло ледяным дыханием. Слишком резким, для обычного холода. На крышках инеем блестели узоры, будто кто-то водил по дереву острым ножом. Я подошел к ним, приподнял одну: внутри лежали куски мяса, плотно укрытые ледяной коркой.

— Работа криомастера, — пробормотал я, возвращая крышку на место. — Видимо, они собирались оставаться здесь на несколько дней. Кто-то сказал, что лесничий не найдет это место.

Митрич кивнул. Его лицо было жёстким, глаза потемнели.

Я шагнул к навесу, под которым царил беспорядок. Место рядом с ним было сильно затоптано. Так, что нельзя было рассмотреть отдельных отпечатков обуви. Но следов крови я не увидел.

Под самим навесом была разбросана одежда. Я присел на пятки и принялся перебирать рабочие куртки, проверяя карманы и вытаскивая всякую мелочь: кисеты, трубки, мелкие предметы типа пуговиц. В одной из курток я нашел скомканную бумажку. Развернул ее, бегло прочитал содержимое. Это оказалась квитанция о получении аванса, с подписью «Милославской мануфактуры». Холодно улыбнулся и убрал документ в карман.

За отворотом еще одной куртки я нашел сложенную карту, на которой были отмечены маршруты до точки, в которую следовало прибыть браконьерам. К карте прилагалась записка, в которой было написано, что транспорт прибудет через неделю, чтобы забрать груз.

Я поднялся на ноги, взглянул на сваленные в кучу вещи. А затем обернулся к Митричу:

— У меня есть одна идея, но для этого нужно будет все немного переиграть.

Леший вопросительно смотрел на меня, ожидая, когда я продолжу:

— Мне придется вызвать сюда патруль жандармов. Чтобы они составили протокол о том, что людей порвало дикое зверье.

Леший нахмурился, я же продолжил:

— Сегодня у меня назначена встреча с представителями «Бастиона». И я очень хочу обсудить с ними прибывших браконьеров. И если эти люди не дураки, они поймут намек.

Старик покачал головой, словно не верил в то, что «Бастион» поймет. Но все же произнес:

— Хорошо.

Он сделал знак, и из-за деревьев тенями шагнули несколько лесовиков. Митрич что-то сказал им, помощники кивнули и исчезли.

— Они стащат тела сюда и раскидают их по поляне, — пояснил он. — А потом зверье натопчет здесь следов.

Я только покачал головой. Зубов не дурак и поймет, что тут случилось. Нужно будет попросить его, чтобы он помог с отчетом.

— Хорошо. Спасибо, мастер Митрич. Только сделайте так, чтобы зверье оставило от этих людей как можно меньше целого.

— Сделаем, мастер-князь, — ответил леший. — Идемте, я провожу вас к поместью.

Он развернулся и направился прочь. Я последовал за ним.