Глава 15 · Вечерние откровения

Я вошёл в кабинет, нащупал на стене выключатель. Под потолком загорелась лампа, разлив по комнате мягкий золотистый свет, который сразу прогнал из углов густые сумерки. Тени дрогнули, словно застигнутые врасплох, и поспешили спрятаться, обнажив тяжёлые шторы и шкафы с полками.

Я подошёл к столу, положил на него стопку писем и тяжело опустился в кресло. Провёл ладонями по прохладному дереву подлокотников, будто проверяя, выдержат ли они ещё один вечер моих размышлений.

Несколько минут сидел молча, откинувшись на спинку и глядя на ворох корреспонденции. Листы смотрели на меня в ответ, словно не веря, что я справлюсь с таким объемом документов.

Я тяжело вздохнул и пробормотал:

— И это только первый день приёма заявок…

Невольно подумал, что мой предшественник наверняка сидел в этом же кресле, под тем же светом лампы, и здесь же принимал важные для края решения. Всё то, что становилось частью истории Северска, начиналось, скорее всего, именно за этим столом. А теперь настала моя очередь.

Чтобы не позволить себе утонуть в размышлениях о тленности бытия и вечности ответственности, я вынул из подставки нож для бумаг. Его лезвие из оникса блеснуло в свете лампы, и я взял первое письмо. Разрезал край конверта. Извлёк аккуратную стопку бумаг и разложил их на столе.

Затем открыл верхний ящик и вынул записную книжку в кожаной обложке. Она удивительно напоминала те, в которых старый князь оставлял свои заметки. На первой странице угадывалась надпись, выведенная чёткой рукой. Вероятно дата. Поверх неё жирно, с нажимом, всё было перечёркнуто от руки.

Я задержал взгляд на этом чёрном штрихе, потом взял ручку и ниже аккуратно вывел сегодняшнее число и месяц. Сделал глубокий вдох, перевёл взгляд на бумаги и принялся разбирать первую заявку, отмечая в записной книжке ключевые моменты. Документы складывались в ряды, а мысли приходили в порядок. И пусть мир вокруг по-прежнему шевелился тревогами, на этих страницах всё должно было быть чётко. На какое-то мгновение мне подумалось, что со стороны я выгляжу как отец. Я даже вздрогнул и едва не осенил себя священным знаком.

В дверь негромко постучали.

— Войдите, — ответил я, не отрываясь от бумаг.

— Николай Арсентьевич.

Голос Веры Романовны заставил меня поднять взгляд. Она стояла в дверном проёме, как светлый акцент на фоне тяжёлых штор и шкафов — с подносом в руках, с этим лёгким паром над чашками и газетой, прижатой к боку. И в её облике было что-то странное: одновременно очень домашнее, будто она всегда здесь жила и знала, где лежит каждая вещь, и в то же время — чужое, непривычное.

Я поймал себя на том, что мне нравится смотреть на неё. Эта естественность в каждом движении, спокойствие во взгляде и лёгкая улыбка. И от этого внезапного ощущения стало даже чуть неловко: слишком просто и правильно она вписывалась в картину, где стоило видеть лишь холодные бумаги и суровые лица.

— Вам стоит взглянуть, — произнесла секретарь спокойно, но в голосе прозвучала лёгкая загадочность.

Она подошла к столу и положила газету прямо передо мной.

Я отложил ручку, взял прессу, развернул. Глаза сразу зацепились за первую полосу. И я с трудом сдержался от довольной усмешки. Губы так и норовили выдать настроение.

«Роман Иванович Курносов добровольно покинул пост главы Рыбнадзора. Исполняющим обязанности назначен его заместитель, Андрей Михайлович Лаптев».

Ну что же, новости, как чай: лучше подаются горячими.

Под заголовком красовалась фотография самого Романа, который стоял на пороге здания Рыбнадзора. Снимок, похоже, был сделан несколько лет назад, когда Курносов еще не обзавелся слишком округлым животом и запасным подбородком.

Я открыл нужную страницу, быстро пробежался взглядом по строчкам.

Вкратце выходило, что Курносов, который возглавлял ведомство долгие годы, решил подать в отставку по собственному желанию. В официальном обращении к Совету Северска, Роман Иванович поблагодарил правление княжества за доверие, но теперь намерен посвятить себя «благотворительным и образовательным инициативам». Исполняющим обязанности главы Рыбнадзора же, Курносов оставил Андрея Михайловича Лаптева, который в ближайшие дни представит Совету первые распоряжения на новой должности.

Выходит, Роман Иванович все же внял гласу разума. Хотя кто знает, что помогло ему принять правильное решение. Может быть, Зубов и жандармы, дежурящие у крыльца. Или внезапно появившийся Фонд. Впрочем, это было неважно. Главное, что Курносов сделал все, как мы договаривались.

Я аккуратно сложил газету на край стола, словно она была не новостью, а свидетельством свершившегося факта, и произнёс:

— Благодарю, Вера Романовна. Как вам удалось раздобыть вечерний выпуск?

— Почтовая служба доставила корреспонденцию, — спокойно ответила девушка. — Я увидела пачку газет в грузовичке и попросила дать мне один экземпляр. Обычно люди не отказывают, если к ним вежливо обратиться.

— Ваша правда, — усмехнулся я. — Однако Северск очень удивительное место. Здесь всякое может случиться.

— Мне ли не знать… — тихо вздохнула девушка, и глаза её на миг затуманились, словно в них отразилась память о чём-то далёком. — Я здесь родилась. И какое-то время жила. До тех пор, пока матушка не решилась уехать.

Я чуть наклонил голову, вспоминая давний разговор:

— Знаете, Вера Романовна, воевода Морозов как-то обмолвился, что помнит вас ребёнком. Кажется, даже упоминал, что знал вашу семью.

Лицо девушки мигом изменилось. Тёплый блеск в красивых глазах погас, уголки губ дрогнули, будто она вот-вот скажет что-то резкое, но вовремя сдержалась.

— Владимир Васильевич… — тихо произнесла она и поспешно отвела взгляд в сторону. — Он знает почти всех, кто жил и живёт в Северске. По статусу ему положено.

— А всё же, — не удержался я, — если он вас запомнил, значит, это было что-то особенное.

Она снова посмотрела на меня, но взгляд у неё был тяжёлый, настороженный.

— Не ищите во всём особенного, — ответила она с натянутой улыбкой. — Здесь всё проще, чем кажется, Николай Арсентьевич.

Я заметил, как она сжала пальцами ручку подноса, словно крепче держась за металл, чем за собственные воспоминания.

Вера поставила поднос на край стола и неспешно взялась за чайник. Я наблюдал, как тонкая струйка тёмного настоя переливается в чашки, ударяясь о стенку с тихим звоном. Изящный фарфор казался слишком хрупким для этого сурового кабинета, но именно в нём чай выглядел особенно уместно.

Комнату сразу наполнил терпкий, глубокий аромат, в котором чувствовалась лесная ягода, чуть сладкая и мягкая горчинка травы, собранной, должно быть, не дальше ближайших лугов. Этот запах тянулся по комнате и заставлял невольно щуриться от удовольствия, словно солнце вдруг пробилось сквозь тяжёлые шторы.

Я взял чашку, глотнул и кивнул, ощущая, как тепло растекается по телу.

— Благодарю вас, Вера Романовна, — сказал я искренне. — Мне этого как раз не хватало. Чая. И пожалуй, вот такого простого уюта в рабочем дне. Не составите мне компанию?

Вера наполнила вторую чашку, осторожно поставила чайник обратно на поднос и, будто ничего не нарушая в порядке этого кабинета, опустилась в кресло рядом. Она едва успела устроиться, как в приоткрытую дверь юркнула маленькая тень. Мурзик.

Белка, совершенно беззастенчиво, одним прыжком оказалась у неё на коленях и уставилась прямо в глаза Веры. Смотрел он так, будто от этой чашки чая зависела судьба не только его, но и всего леса. Маленькие лапки протянулись к её руке, легко коснулись пальцев — просьба, усиленная театральным отчаянием.

— Ах ты хитрец, — улыбнулась Вера, доставая с подноса печенье. Протянула ему кусочек, и Мурзик, с видом существа, переживающего трагедию вселенского масштаба, взял угощение и гордо удалился на подоконник, где устроился, отвернувшись от меня демонстративно, и с мученическим выражением начал грызть печенье.

На меня бельчонок даже не взглянул. Потому как прекрасно знал: чаем я его угощать не стану. Я помнил слова Никифора и Морозова, что стоит Мурзику выпить хоть глоток и весь дом превратиться в площадку для пьяных беличьих экспериментов.

Вера подняла чашку, сделала маленький глоток и на секунду прикрыла глаза, будто чай помогал подобрать слова. Потом тихо сказала:

— Когда мне было… не больше семи лет, матушка решилась уехать из Северска.

Она улыбнулась как-то грустно и качнула головой:

— Уверяла меня, что в этом городке у меня нет будущего. Всё говорила: «Столица тебе подойдёт больше. Там можно получить достойное образование, найти себе хорошую партию…»

При этих словах она слегка наморщила нос, словно от резкого запаха.

Я не стал перебивать. Лишь кивнул, показывая, что слушаю, и положил руку на подлокотник, позволяя ей самой решать, стоит ли продолжать.

Вера провела пальцем по краю чашки, будто вычерчивала на фарфоре круги своей памяти. Вздохнула и сказала чуть тише, так, что слова будто растворялись в паре чая:

— Только вот я не была уверена, что столичные улицы когда-нибудь смогут заменить мне здешний лес. Я любила эти места.

Она сделала паузу, сделала глоток и продолжила:

— Супруг моей матушки никогда не скрывал, что я не родная дочь. Но относился ко мне хорошо. Да и маму он, насколько помню, не обижал. Однако… между ними пробежала чёрная кошка. В какой-то момент отчим стал твердить, что мама — ведьма. Что её надо отвести в храм и выжечь всё демонское.

Вера моргнула, словно вспоминая тот самый вечер.

— Помню, когда он впервые об этом заговорил, я испугалась и убежала к деду. Тот пришёл в наш дом и серьёзно побеседовал с отчимом. Но хватило батюшку ненадолго.

Вера отвела взгляд, голос её чуть дрогнул:

— Он пристрастился к хмельному. А оно, как водится, никогда людей лучше не делало.

Девушка замолчала, и в этой тишине мне слышался шорох старых обид, которые до сих пор не выцвели.

Вера тихо поставила чашку на блюдце, посмотрела в тёмный чай и заговорила, словно обращаясь не ко мне, а к самому настою:

— Сор из избы у нас никто не выносил. Матушка никогда ни на кого не жаловалась. Считала это неправильным… Дом ведь для того, чтобы всё в нём решать самим.

Вера чуть улыбнулась, но в этой улыбке тепла не было.

— Она терпела. Надеялась, что супруг образумится. Даже к знахарке тайком ходила. Лекарство просила, которое бы мужа от дурного пристрастия отвратило. Всё сделала втихую, чтоб никто не ведал. Чтобы позора не было.

— И? — тихо спросил я, хотя ответ был уже ясен.

— Не помогло, — Вера покачала головой. — Пил ещё пуще прежнего. А потом… однажды и вовсе руку на неё поднял.

Я сжал пальцы на подлокотнике, но промолчал, позволяя ей самой решать, что сказать дальше.

— Уйти мама решилась не тогда, — продолжила девушка. — Терпела. Но однажды он заявил, что и меня надо в храм отвести. Сказал, что раз у матери демоны, значит, и во мне они сидят. Вот тогда матушка и не выдержала. В тот же день собрала вещи.

Она на секунду замолчала, будто снова увидела ту спешку, ту дрожь в руках матери.

— Дед… он не стал удерживать. Только выдал денег и написал письмо в столицу своему знакомцу. Чтобы у мамы была хоть какая-то опора, чтобы на работу устроилась. Он ведь понимал: муж жизни ей в Северске не даст. Да и люди… они бы осудили. И её, и меня. Нам бы покоя здесь не было.

Вера глубоко вздохнула, взяла чашку снова в руки, словно в её тепле можно было найти хоть немного забвения. Потом тихо сказала:

— Отца давно уж не стало. Дед писал, что он сгинул на болотах во время охоты. Я к тому времени уже училась…

Девушка запнулась, глаза её затуманились, голос дрогнул:

— Мамы уже со мной не было…

Слова оборвались сами собой, будто дальше идти было слишком тяжело. В комнате повисла тишина, только чайный пар поднимался над чашкой, как неустанное напоминание, что время всё равно движется.

Через мгновение Вера с усилием выдохнула и добавила:

— Я тогда думала возвратиться. Но дед… он вдруг разругался со мной в пух и прах. Сказал, чтобы никогда больше не приезжала в Северск. Мол, здесь я всегда была и буду чужая.

Она прикусила губу, взгляд её ушёл куда-то в сторону, словно там, за стеной, можно было найти другое объяснение дедовским словам.

— Я решила, что навязываться не стану, — продолжила она уже тише. — А сейчас… жалею. Надо было вернуться. Поговорить с ним, пока ещё была возможность.

Вера вздохнула, и этот вздох прозвучал тяжелее слов.

— Мне жаль, что так сложилось, — неловко отозвался я. — И простите Морозова…

— Он не виноват в том, что произошло. А то, что он не знал правды — так никто ее не знал.

Девушка печально улыбнулась и вернула на поднос опустевшую чашку. Затем предложила:

— Если хотите, я могу помочь вам с разбором заявок, Николай Арсентьевич.

Я кивнул, и мы вдвоём углубились в рутину. Время текло незаметно, за окнами темнело, а мы всё разбирали письма. И только когда последняя подшитая заявка была отложена, я довольно откинулся на спинку кресла:

— Ну вроде все.

Вера кивнула:

— И это только первый день приема, — заметила она, читая записи.

— Дальше заявок будет меньше, — ответил я. — Основные придут от артелей мастеровых, а мастер Климов подготовил все еще до конкурса.

Девушка рассеянно кивнула, не отрываясь от записей. И я поспешно произнес:

— На сегодня, наверное, хватит. Пора отдыхать, Вера Романовна.

Вера закрыла ежедневник, поднялась.

— Доброй ночи, мастер Медведев.

— Доброй, — ответил я.

Девушка подошла до двери, коснулась ладонью ручки. Затем замерла, словно только что вспомнила что-то очень важное. Обернулась и произнесла:

— Простите, чуть не забыла, Николай Арсентьевич. Вам звонил некий мастер Молчанов. Мастер-распорядитель…

— «Фонда Завета», — перебил я девушку. — Когда и где?

— Секунду, — ответила Вера и принялась торопливо листать ежедневник. — А, вот.

Она продиктовала адрес, и я коротко кивнул.

— Передайте ему, что завтра я заеду.

Она вежливо склонила голову и вышла. Кабинет снова погрузился в тишину.

Я покосился на перебранные заявки. А затем встал с кресла, погасил свет, вышел из кабинета. На сегодня хватит. Пора спать, потому что завтра предстоял не менее тяжелый день.

* * *

Прошедший день порядком вымотал меня, и едва я рухнул в кровать, то сразу же забылся крепким сном. Утро же встретило меня тишиной. Я открыл глаза, некоторое время неподвижно лежал, всматриваясь в потолок. А затем с неохотой встал, поежившись от утренней прохлады. И направился в ванную, где привел себя в порядок. Быстро оделся, забрал со стола папку с документацией о домах, из которых мне нужно было выбрать здание для нового ведомства.

В гостиной уже сидел Морозов. Он устроился в кресле у камина и смотрел на огонь. А рядом, на столе, уже стоял чайник и пара чашек.

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — не оборачиваясь, произнес он и живо поинтересовался. — Какие планы на сегодня? Встреча с Иволгиным?

— Это было в списке дел, — не стал отрицать я, усаживаясь в кресло напротив. — Но увы, планы пришлось быстро поменять.

Воевода повернулся ко мне и хитро прищурившись, уточнил:

— Что тогда?

Я налил отвар в чашку, сделал глоток и откинулся на спинку кресла. А затем произнес:

— Вчера Вере Романовне позвонил мастер Молчанов. И попросил встречи для знакомства.

— Молчанов…

— Мастер-распорядитель «Фонда Завета», — ответил я. — Того самого, созданного старым князем.

Морозов кивнул и сделал глоток.

— А потом я хотел бы посмотреть эти здания, чтобы выбрать штаб-квартиру нового ведомства, — продолжил я и положил на стол папку.

Воевода удивленно покосился на нее, и я уточнил:

— Нашел реестр в кабинете управы. Так что сегодня мы снова отбываем в Северск. И боюсь, что на весь день.

— Ноша князя нелегка, — философски заметил Морозов, одним глотком допил отвар и встал с кресла. — Я подгоню машину.

Воевода направился к выходу. Я же посидел у камина еще несколько минут, глядя на огонь и радуясь короткому промежутку утреннего отдыха. А затем с неохотой поднялся, допил отвар, перевернул чашку назло Мурзику, который наблюдал на меня из-за занавески. Бельчонок отозвался на мой поступок злым стрекотанием. Но я только усмехнулся, посчитав это хорошим знаком, и вышел из гостиной…