Глава 5 · Соратник

Телефон завибрировал в самый разгар работы. Я извлёк его из внутреннего кармана, бросил взгляд на экран, чтобы убедиться — звонила Соколова.

Нажал на кнопку приёма вызова.

— У аппарата, — отозвался я в тон, стараясь звучать не слишком уставшим.

— Николай Арсентьевич? — голос Веры был чётким, собранным, но с лёгкой ноткой спешки.

— Я назначила вам встречу с начальником экологического ведомства. Он прибудет в управу в течение часа.

— Сам? — удивился я.

— Он оказался рад встретиться с князем лично, — подтвердила Вера Романовна с улыбкой в голосе.

Я выдохнул с облегчением. Настойчивость Веры в деле организации встреч могла бы служить эталоном. Или отдельным пунктом в Кодексе об административных чудесах.

— Отлично, — сказал я, переведя взгляд на разложенные передо мной бумаги. — Большое спасибо.

— Что-нибудь ещё? — деловито уточнила Вера.

Я задумался, прочертил карандашом в воздухе несуществующую линию, а затем произнёс:

— Вы не знаете, как правильно организовать конкурс на выбор исполнителя на восстановление порта?

На том конце повисла короткая пауза. Я почти услышал, как Вера моргнула. Один раз. Потом, судя по шороху, поправила ручку в подставке.

Я молча ждал, предвкушая или лекцию, или список документов, объёмом с «Свод правил поведения в высоком обществе».

— Вы должны чётко прописать условия и бюджет, — осторожно произнесла она. — А затем опубликовать предложение в крупной газете княжества. Например, в «Имперской газете». После чего вы собираете заявки и выбираете исполнителя, с которым и подписываете контракт.

— А какое время должно быть отведено на проведение конкурса? — спросил я с едва скрываемой надеждой на чудо — вдруг день-два и готово.

— По законам Империи на это должно быть отведено не менее двух недель, — деловито отозвалась Вера и тут же добавила, — Но надо иметь в виду, что в Северске могут быть свои правила. Как с наследством.

— Хорошо. Спасибо, — сказал я.

— Обращайтесь. Буду рада вам помочь.

Я завершил вызов, убрал телефон обратно в карман, с шумом выдохнул и вернулся к своим бумагам. Они, конечно, не отвечали на мои вопросы. Но будто стали тяжелее. Или это я стал чуточку уставшим.

До прихода начальника экологического ведомства я, как ни странно, почти завершил работу над заявкой. Бумаги были сложены, цифры вписаны, запятые были на месте. Осталась только точка. Я поставил её с чувством, будто завершал не административный документ, а строфу в поэме. Затем откинулся на спинку кресла, позволил себе роскошь не делать ничего ровно три секунды, взял в руки лист и пробежал взглядом по строчкам.

Довольно кивнул. Всё вроде бы правильно. «Вроде» — ключевое слово во всех бюрократических шедеврах. Подумалось, что именно сейчас здесь не хватало толкового помощника, который разбирался в местных законах. Я подумал, что вечером стоит позвонить Альбине Васильевне и поблагодарить за то, что предупредила о сборе в Совете. Хотелось бы верить, что это означало, что женщина решила принять мое предложение о работе. Иначе она бы не стала подставлять своего нынешнего начальника.

И тут, как по команде, зазвонил телефон. Не мобильный, а старый, стационарный, с диском, которые щёлкал при повороте. Я осторожно снял трубку с рычагов, поднёс к уху:

— У аппарата, — отозвался, стараясь звучать уверенно.

— Николай Арсентьевич, — послышался в трубке голос. — Это дружинник с вахтового поста. К вам прибыл глава экологического ведомства. Мастер…

В трубке послышался чей-то приглушённый голос, звучащий немного в сторону, будто человек стоял в полушаге от микрофона, но всё-таки решил, что нужно обозначить себя лично:

— Иван Ефимович Костомаров.

— Иван Ефимович Костомаров, — повторил в трубку дружинник, как эхом с задержкой, и, по всей видимости, записал себе на бумажку, хотя я был уверен, что имя не особенно длинное и вполне помещается в кратковременную.

Я взглянул на часы. Стрелки показывали время, и я с лёгким удивлением отметил, как стремительно пролетело время. Казалось, я только начал работу, и вот уже и время визита.

— Пусть проходит, — отозвался я спокойно, как будто ко мне ежедневно заглядывают главы ведомств побеседовать о погоде и поправках к уставу.

— Понял, — коротко бросил дружинник и повесил трубку.

Я положил телефон на рычаги и чуть подтянул пиджак на плечах. Внутренне приготовился выглядеть так, будто именно сейчас у меня и было запланировано самое важное совещание дня.

Через несколько мгновений хлопнула дверь приёмной, и послышался голос, суховатый, но уверенный:

— Мастер-князь?

— Проходите в мой кабинет, — крикнул я, даже не поднимаясь с места, но уже откладывая бумаги и стараясь придать лицу выражение внимательности и важности — не переигрывая, но с ноткой «я тут работаю, а вы вовремя».

Из приёмной донеслись тяжёлые шаги человека, который всю жизнь входит в кабинеты и знает, что в них стоит говорить. Скрипнула дверь, и в проёме появился высокий, сухощавый мужчина. Лицо у него было вытянутое, как будто слегка вытесанное временем, с заострёнными скулами и узкими губами, а кожа такого тона, словно его не столько грело солнце, сколько сушил ветер. Гость стоял на пороге, сохраняя идеальную осанку, как человек, воспитанный не только инструкциями, но и внутренним чувством меры. Синий чиновничий сюртук сидел на нём как влитой, но я сразу заметил потёртости на локтях. Ткань там слегка выцвела, словно её не раз терли в раздумьях над судьбами государства. Это был не новый мундир из столичных ателье, а старый, проверенный, прошедший не одну зиму и не один кабинет.

Ботинки на ногах чиновника были начищены до зеркального блеска, но возраст они не скрывали. Кожа кое-где морщинилась, подошвы явно видали дорожную пыль. Похожее, человек бережёт, что есть, чинит, не меняя на новое без необходимости, и это, как ни странно, внушало уважение.

А ещё я заметил, что пальцы у него испачканы чернилами. Не просто один-две капли, нет. На подушечках и в складках виднелись тонкие синие следы, которые не смоешь ни за день, ни за два. Эти пятна не были случайностью. Это след долгой работы с бумагами, пером или даже печатной машинкой — не для галочки, а по-настоящему.

Я сразу сделал вывод: живёт небогато, но работает много. Не из тех, кто прячется за подчинённых. Скорее, из тех, кто до позднего вечера сидит в полутёмном кабинете и проверяет, совпадает ли последняя цифра в отчёте с реальностью.

Такие люди всегда немного пугают своей въедливостью. Но именно с такими, как правило, и можно иметь дело.

Он замер в дверях с выученной чёткостью, будто не входил, а обозначал присутствие:

— Ваше сиятельство, — произнёс он, чуть склонив голову в приветствии, в котором чувствовалась смесь почтения, опыта и капельки внутреннего сарказма.

И с этой же точностью ожидал разрешения войти дальше, будто шаг в кабинет без приглашения грозил нарушением древнего чиновничьего ритуала.

— Добрый день, — произнёс я ровно, вставая и делая приглашающий жест в сторону свободного кресла у стола. — Прошу, проходите. Присаживайтесь.

Чиновник вошел, уселся аккуратно в кресло, расправил плечи, руки сложил на коленях. И замер прямо как статуя благонадёжности. Только глаза выдавали напряжение: внимательные, чуть прищуренные, будто он ожидал какого-то подвоха.

— Я позвал вас поговорить не под протокол, — начал я спокойно, стараясь, чтобы голос звучал не как у следователя, а как у человека, которому просто надо разобраться. — И очень надеюсь, что всё сказанное здесь останется между нами. Я могу рассчитывать на конфиденциальность?

— Даю слово высокорождённого, — с готовностью отозвался Костомаров, словно этот ответ он носил в кармане на случай подобных ситуаций.

И тут я заметил, как у него чуть дёрнулся уголок рта, а пальцы невольно сжались. Занервничал. Не сильно, не как новичок, но заметно. Вероятно, понял: раз беседа не под протокол, значит, пахнет не служебной запиской, а настоящими решениями. А это у нас куда страшнее любой инструкции.

— Иван Ефимович, — начал я, наклоняясь чуть вперёд, чтобы разговор выглядел неофициальным, но предельно серьёзным, — я хотел бы уточнить у вас: можно ли включить часть лесов Северска в разряд заповедных?

Костомаров, словно по команде, привычно поднял руку к очкам и аккуратно поправил их на переносице, как будто именно они отвечали у него за точность формулировок.

Он вздохнул, словно я предложил ему не заповедник открыть, а самому пересчитать все деревья поимённо.

— Вопрос сложный, Николай Арсентьевич, — начал он после паузы, такой, в которую иной бы успел пожалеть о заданном вопросе. — И очень долгий.

Последнее слово он произнёс с особым акцентом, как будто намекал, что в местном понимании «долго» — это где-то между сменой времён года и сменой политических эпох.

— Для введения лесов в реестр заповедных, — продолжил Костомаров, глядя поверх очков, — экологическое ведомство обязано вынести вопрос на голосование в Совет.

Он сделал ещё одну паузу. Видимо, чтобы я успел почувствовать вес предстоящей бюрократии.

— Причём, — добавил он, прищурившись, — решение должно быть принято большинством голосов. Таким, чтобы не было ни у кого соблазна оспаривать.

— Голосование… — протянул я, словно это слово только что выпало из потолка и приземлилось мне в блокнот. Записал аккуратно, с подчёркиванием, как диагноз.

— Подача заявки от экологического ведомства на голосование…

— Мне казалось, что голосование не требуется, — добавил я с надеждой.

— Проголосовавшие против должны будут обосновать свою позицию, — поспешно вставил Костомаров, будто предполагал, что сейчас я начну злиться. — И обоснование должно быть исчерпывающим.

От этой фразы стало чуть полегче. Потому что «исчерпывающе» — это слово, с которым у некоторых наших уважаемых деятелей начинаются настоящие проблемы.

— А что нужно для заявки? — уточнил я, уже чуть бодрее.

Костомаров выпрямился в кресле и заговорил уверенно.

— Заключение о том, что на территории обитают редкие виды животных, птиц, земноводных, — с готовностью сообщил он. — Или что там сохранились растения, занесённые в «Красный реестр».

Я кивнул. В голове уже всплыли образы всяких мхов, папоротников и прочей ботанической нежити. Может, найдется какая-нибудь ящерка или птица. Главное, чтобы кто-то из них действительно обитал там, где мы хотим организовать заповедник. Остальное, как говорится, приложится.

Я задумчиво нахмурился, постучал ручкой по краю стола и медленно выдохнул:

— А есть ли другие причины?

Костомаров развёл руками с тем выражением лица, которое обычно бывает у людей, когда они собираются сообщить что-то крайне непопулярное, но необходимое. Он даже слегка наклонил голову, как будто искренне сожалел, что не может предложить ничего повеселее.

— Других оснований нет, Николай Арсентьевич. Только сохранение экологического баланса в регионе. Это, например, когда лесов в княжестве остаётся меньше пятнадцати процентов, и дальнейшая лесоразработка грозит региону… ну, вежливо говоря — экологической катастрофой.

Сказал он это ровно, но я вполне отчётливо уловил в его голосе ту самую интонацию, которой взрослые объясняют ребёнку, почему нельзя съесть торт целиком: вроде бы хочется, но потом будет плохо. Всем.

Я наклонился вперёд, сложил руки замком и, понизив голос до почти заговорщического, произнёс:

— А если мы найдём такие редкие растения или животных?

Глаза Костомарова чуть расширились, и он осторожно отодвинул очки вверх по переносице, словно хотел лучше разглядеть, шучу я или всерьёз. Но, видимо, понял, что я не улыбаюсь.

Взгляд Костомарова стал заметно пристальнее. Очки на его носу сверкнули стеклом, как будто насторожились. Но голос у чиновника по-прежнему оставался аккуратным, выверенным. Было понятно, что он хорошо понимает, что каждое слово может однажды быть процитировано в кабинете повыше.

— Тогда в леса будет назначена комиссия, — сказал он, чуть тише, чем прежде, — которая проведёт исследования и подготовит заключение.

— Такое здесь уже бывало? — осведомился я.

— Необходимости такой не было, — развел руками Костомаров. — Хочу вас предупредить, что такие комиссии бывают очень надоедливыми и настырными.

— Это меня не пугает, — кивнул я.

— И по результату заключения… и после голосования… — продолжил мужчина, делая ударение на каждом «и», будто список мог удлиняться бесконечно, — участки леса внесут под защиту Империи.

Я кивнул, а он, убедившись, что говорю это не в шутку и блокнот у меня всё ещё под рукой, аккуратно завершил:

— Вы получите право объявить его заповедным.

Прозвучало это почти торжественно. Как будто не о берёзах речь шла, а о получении особого титула.

— Скажу вам откровенно, — начал Костомаров с тем тоном, каким обычно говорят перед тем, как разрушить чьи-то иллюзии, — что затем в этих местах нельзя будет строить дороги, устраивать охотничьи дома или зоны отдыха.

— И это хорошо, — кивнул я, не давая ему надежды на драматическую паузу.

Чиновник чуть прищурился, будто проверяя — не издеваюсь ли я. Но, не найдя в моем виде ничего, кроме спокойной решимости, медленно вынул из внутреннего кармана аккуратно сложенный носовой платок. Снял очки, словно пытался занять руки, и принялся натирать стекла. Пальцы у него дрожали совсем чуть-чуть — не от страха, нет, а скорее от усталости, накопленной за годы службы и диалогов, в которых его не слушали.

— Николай Арсентьевич, вы тут не так давно… — начал он осторожно, — и, наверное, не знаете всех подводных камней…

— Вы правы, — мягко подтвердил я, не перебивая, но и не отступая. Просто подталкивая его к продолжению, беседы.

Он вздохнул, но не трагично. Казалось, что его вот-вот попросят сказать то, о чём он обычно шепчет сам себе, когда выключает свет в кабинете.

— Я приехал сюда много лет назад по распределению, — начал Костомаров, пряча носовой платок обратно в карман. — И когда появилась возможность уехать, то я отказался.

Голос его потеплел, как будто он вновь видел тот первый день, когда ступил на северскую землю. Лицо стало мягче, и даже руки перестали дрожать — будто только что он напомнил себе, зачем всё это терпит.

— Северск — невероятное место. Тут редкая фауна, потрясающая флора. Густые леса, болотные острова, травы, про которые в столице только в учебниках пишут. А птицы… У нас зимуют такие, которые по путеводителям любят юг. И я всегда переживал, что однажды всё это могут разрушить мануфактуры. Что кто-то решит высушить болота, уничтожить лес…

Он замолчал на миг, опустив взгляд. А потом добавил уже тише, почти исповедально:

— Старый князь держал здесь порядок, отгонял дельцов и проектантов с картами и длинными речами. А когда его не стало… — он развёл руками, как человек, у которого закончилось терпение, но ещё осталось чувство долга. — Я рад, что вы решили продолжить дело вашего предшественника. И готов помочь всем, чем смогу.

— Спасибо. Мне понадобится ваша помощь, — отозвался я. — Для начала было бы неплохо узнать, какие растения и живность состоят в «Красном реестре».

Костомаров спохватился, как старый профессор, которому, наконец, задали правильный вопрос на экзамене:

— За этим дело не станет! — воскликнул он с неожиданной для его внешнего вида бодростью и тут же водрузил очки обратно на переносицу с ловкостью, которой бы позавидовал фокусник. — У меня всё списки подшиты, систематизированы. Есть даже таблицы. С латинскими названиями и цветными вкладками.

И на секунду в его глазах промелькнула такая неподдельная служебная гордость, что я почувствовал себя человеком, который дал учёному повод, наконец, раскрыть пыльный чемодан с золотом. Или, по крайней мере, с гербарием.

Затем огляделся, изучая полки вдоль стен. И довольно улыбнулся.

— Старый князь собрал тут книги, которые могли бы пригодиться. Думаю, в вашей домашней библиотеке найдутся тома с более подробным описанием…

Он встал на ноги и прошел к одной из полок.

— Вот…

Гость вынул объемную книгу в красной обложке и положил мне на стол.

— Здесь описания всех редких видов. К сожалению, мне не удалось найти в Северске ничего из этого реестра. Иначе… — он тяжело вздохнул, — я бы вызвал комиссию сам.

— Значит, будем искать, — решительно заявил я и положил ладонь на увесистый том.