Глава 23 · Визит в жандармерию

Я вышел из ресторана, довольно прищурился и вздохнул. Солнце стояло высоко, отражаясь в стеклах витрин и медных навершиях оград. На улице пахло пылью, прогретым камнем и пряной зеленью от лотков травниц, которые во множестве располагались неподалеку.

Спустился по ступеням к машине, где меня уже ждал Морозов. Он стоял, прислонившись к капоту, скрестив руки на груди, и изучал улицу неторопливым, но внимательным взглядом. Едва я подошел к авто, как воевода мигом бросил это занятие и уточнил:

— Как прошла встреча, мастер князь?

— Очень продуктивно, — ответил я и открыл дверь машины. — Для нас точно.

Я сел на переднее сиденье, ощущая, как нагретая солнцем кожа кресла мягко скрипит. В салоне стоял лёгкий запах свежей полировки и хвои.

Морозов обошёл капот, сел за руль, закрыл дверь и повернулся ко мне. Глянул внимательно, с любопытным прищуром.

— Купцы согласились на условия, — сказал я, откидываясь на спинку сиденья.

— Вот и замечательно, — заключил Морозов с едва заметным удовлетворением. Завёл двигатель. Повернулся ко мне, поправил плечом ремень и уточнил:

— Куда едем?

— К Зубову, — ответил я после короткой паузы.

Морозов кивнул, и машина выехала на центральную улицу. Я устроился поудобнее, глядя за окно. Город потянулся лентой фасадов с пёстрыми вывесками, на которых играли солнечные блики. Колёса тихо шуршали по брусчатке, а снаружи мелькали лавки, чайные с распахнутыми настежь окнами, мастерские, из которых выносили на солнце свежевыточенные детали, чтобы смахнуть стружку. Дети с палками в руках бегали по тротуару, играя в стражников, зазывалы кричали у входов в харчевни, звенели колокольчики дверей. Я улыбнулся. Сквозь стекло бокового окна прошла тёмная витрина антикварной лавки, где в глубине, под абажуром старой лампы стояла кукла с фарфоровым лицом и смотрела в пустоту.

В кармане завибрировал телефон, вырывая меня из раздумий.

Я вынул аппарат, глянул на экран. Удивленно нахмурился: номер был незнаком. Нажал на кнопку приема и настороженно произнес:

— У аппарата.

— Доброе утро, князь, — раздался в динамике сухой голос, который я тотчас узнал. — Говорит мастер Феоктист. Старший жрец Синода.

— Да, мастер Феоктист, — отозвался я, чуть приглушённо. — Слушаю вас.

Пауза на том конце была недолгой, но очень характерной. Словно человек, собирался сказать что-то неприятное для самого себя.

— Синод провёл совещание по поводу вашего предложения. Про новое ведомство, — начал старший жрец.

— И каков ваш ответ? — уточнил я с нажимом.

На том конце повисла пауза. Затем послышался звук, словно собеседник вздохнул через зубы.

— Мы профинансируем новое ведомство первые полгода, мастер-регент, — наконец произнёс он.

Я откинулся на спинку сиденья и на секунду прикрыл глаза. Не от усталости, а от удовлетворения. Было в этом что-то правильное. Почти тихая победа.

— Вот и славно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Но жрец, как и следовало ожидать, не мог отпустить разговор просто так. Он попытался разбавить бочку мёда ложкой дёгтя:

— Хотя мне очень интересно, как вы проведёте его по бумагам. Сложно будет указать в приказе, что вы хотите создать контору по регистрации леших и домовых.

Я невольно усмехнулся. В голосе Феоктиста не было насмешки. Скорее, осторожная ирония. Или попытка напомнить, что бюрократию так просто не победить.

— Что-нибудь придумаю, — отозвался я спокойно. — Спасибо за то, что откликнулись на мою просьбу, мастер Феоктист. Я добро помню.

— Мы ждём смету, — отрезал собеседник, который считает бюджет важнее всего прочего.

— Хорошо. До встречи, мастер старший жрец.

— До свидания, Николай Арсентьевич, — ответил он. Голос стал чуть теплее, но не терял сухости.

Я нажал на завершение вызова и убрал телефон в карман.

— Синодники? — не отрывая взгляда от дороги, спросил Морозов.

— Они самые, — ответил я. — Феоктист готов профинансировать новое ведомство из бюджета Синода. На ближайшие полгода.

Морозов усмехнулся, с оттенком уважения.

— Ловко вы это провернули, княже.

Я кивнул, глядя в окно, где за стеклом мелькали деревья и покосившиеся столбы.

— Теперь нам есть, что предложить Зубову.

Воевода не ответил. Машина свернула на узкую улочку, и за окном проступило знакомое здание. А через несколько мгновений, авто плавно затормозило у арки двора жандармерии. И в этот раз, здание почему-то выглядело другим. Светлый камень сиял на солнце, а широкие ступени казались вытертыми до блеска. Возле входа, у таблички «Место для курения» сидели двое в форме, беседовали, поглядывая на прогуливающихся по тротуару прохожих.

Я вышел из машины, свернул в арку. И едва я оказался во дворе, как жандармы мигом вскочили, козырнули в приветствии и замерли.

— И вам доброго дня, — ответил я и поднялся по ступеням крыльца. Потянул на себя дверь и вошел в здание.

Сидевший в дежурной части жандарм лениво поднял голову, чтобы взглянуть, кто прибыл, а узнав меня, резво вскочил, отчего кресло коротко взвизгнуло ножками.

— Мастер-князь, — начал было он, но я только махнул рукой:

— И вам доброго дня. Начальник у себя?

Жандарм коротко кивнул, и я направился к лестнице, которая вела на второй этаж.

Кабинет Зубова был залит солнечным светом из распахнутого окна. Воздух тёплый, пахло бумагой, выветрившимся табаком и сухим деревом от подоконника. Сам начальник жандармерии сидел за столом, сосредоточенно раскладывая дела в аккуратные стопки. В правой руке задумчиво, не глядя вертел карандаш. Но как только я вошёл, он положил его в сторону и поднялся.

— Добрый день, мастер-князь, — сказал он без подобострастия, но с ясным уважением.

— Добрый, — отозвался я и подошёл ближе. Взгляд скользнул по столу.

Слева — папки с пометкой «срочно». Справа — «очень срочно». По центру — целая башня с ярлыком «уже поздно».

— Интересный способ разграничения работы, — протянул я, чуть приподняв бровь.

Зубов сел обратно, откинулся в кресле, развёл руками:

— Как есть. Помнится, я уже говорил: народа не хватает, мастер Медведев. А мне одному со всем не сладить.

Зубов выглядел так, будто ночь у него была не то чтобы короткой, а вовсе без сна. Мятый китель, с расстегнутой верхней пуговицей, ремень слегка сбился набок, будто надевался впопыхах. На плечах виднелись следы дорожной пыли, а на локтях засохшие пятна, подозрительно напоминающие размятую зелень. Волосы торчали, как трава после грозы: в разные стороны, безо всякой логики, и не спас бы их ни гребень, ни молитва.

Лицо главы жандармерии было осунувшимся, под глазами залегли тени. Щетина небрежно сбрита, остались короткие полоски у шеи, как от лезвия, торопливо проведённого по коже.

Он потер виски и, не дожидаясь вопроса, сказал, сипловато усмехнувшись:

— Вчера в лес ходил. Решил сам проверить это… про пропавшего.

Слово «сам» прозвучало не хвастливо, а скорее упрямо.

— Думал, гляну, где парня искать. Власова, — продолжил Зубов. — И, может, хоть что-то обнаружу. Пошел от лесопилки. Следы там уже затоптали. Запахов почти не осталось. Но я поймал аромат дикого перевертыша. Думаю, что он и задрал человека. Хотел пройти по его следам. Но, честно говоря… заплутал. Со мной такого раньше не бывало. Я ж здесь каждый поворот знаю, с юности. А тут — будто что-то замкнуло. Хожу, хожу, и всё вроде знакомо, но вывернуть к дороге не могу. Словно кругами гоняют.

Он на секунду задумался. Взглянул на меня, и я отметил, что в глазах Зубова видится усталость. Жандарм же чуть прищурившись, добавил, уже тише:

— Кажется, Иволгин решил меня в глубину не пускать. Не понравилось ему, видно, что я туда один и без приглашения. Обычно мы с ним ладим. Он хоть и не любит людей, но нарочно не вредит. Особенно детям и тем, кто ходит по грибы с одной корзинкой.

Мужчина помолчал, провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть остатки сна и лесного дурмана.

— Я свернул одежду и оставил привязанной к ветке и сменил ипостась. Но даже таким меня не пустило. В нос ударило чем-то хмельным да кислым. Ну, я и не стал упираться. Повернул обратно, пока с рассветом не затянуло меня в чащу. Зверь в лесу куда сильнее человека. Потому я едва сумел вернуться в человека. Давно меня так не лихорадило. Щетина на ладонь отросла. Насилу удалось сбрить. С тех пор вот сижу, как выжатый… и бумагу в «очень срочно» перекладываю.

Улыбнулся криво, но без горечи. Как человек, который принял: даже если ты глава жандармерии, лес всё равно играет по своим правилам.

Я сел в кресло напротив. Устроился поудобнее, закинул ногу на ногу, чувствуя, как мягкая обивка чуть проседает под весом. За окном где-то гудела машина, в углу тиканье часов вплелось в общий ритм. В кабинете было тепло и чуть душновато, как всегда, когда солнечный свет стоит в воздухе, а не просто льётся в окно.

— Мы тоже вчера с дружиной зашли в лес, — начал я, глядя на Зубова.

Он чуть приподнял бровь, но не стал перебивать.

— Проверяли, кто воет у самой границы с болотом. Сначала думали, может зверь, или нечисть. Местные жаловались, да и слухи пошли. Слишком громко там кто-то выл.

Зубов напрягся. Руки перестали перебирать бумаги, взгляд стал острее. Он чуть подался вперёд, и в этот момент локтем сдвинул стопку дел. Та легко, без сопротивления, упала на пол, разлетевшись бумагами, как птицами, вырвавшимися из клетки. Но жандарм не обратил на это ни малейшего внимания.

— Нашли тело парня? — спросил он, и голос его вдруг стал хриплым, резким, с низким ворчанием в груди.

В эту секунду в нём проскользнула звериная суть: кожа на черепе натянулась, в глазах полыхнули янтарные искры.

Я покачал головой.

— Нет. Не тело. Мы нашли молодого перевёртыша. Только-только соскользнувшего с человеческой шкуры. Он был на грани, уже почти зверь, но… там что-то ещё держалось. Как будто не до конца ушёл.

— Кто-то из браконьеров получил рану… — начал уточнять Зубов.

— Он и есть Власов, — спокойно ответил я.

Жандарм не пошевелился, но всё тело его было напряжено, как натянутая струна. Лицо заострилось. Глаза потемнели, будто кто-то задул лампу изнутри.

— Мы его оставили, — продолжил я спокойно. — В лесу на попечении Иволгина.

Я видел, как у Зубова дрогнула скула. Только на мгновение. Но это было заметно.

— Леший сам вышел к нам, — продолжил я. — Сказал, что знал об этом парне, что нашёл его раньше. И нарочно запер его в лесу, чтобы перевертыш никого не убил.

— Это многое объясняет, — произнес жандарм.

— Иволгин пообещал, что будет кормить его дальше, пока не станет ясно — вернётся он в человека или нет.

— Чем же вы его подкупили, князь, что он вам такое пообещал, — пробормотал Зубов, впрочем не ожидая от меня ответа.

В комнате стало тише, чем нужно. За окном кто-то хлопнул дверью машины, но звук прозвучал приглушённо — как сквозь воду. Зубов сидел не шевелясь. В его взгляде не было ни благодарности ни злости.

Потом жандарм медленно выдохнул. Так, как выдыхает не человек в мундире, а живой уставший мужчина, на чью спину легло чуть больше, чем он рассчитывал. Он отвернулся, поднялся с кресла и подошёл к окну.

Свет лег ему на лицо полосой, подчеркнув усталость, высветив в глазах беспокойство. Плечи чуть опустились, но спина оставалась прямой. Зубов не привык сдаваться, это я уже понял.

— Если парень начнёт возвращаться, — сказал он наконец, не оборачиваясь, — я сам его всему научу. Как держать зверя. Как сохранять в себе человека. Как жить с этим.

Голос был глухой, с хрипотцой, но в нём чувствовалась решимость. Не театральная, а простая, мужская, когда знаешь, что выбора нет, и всё равно идёшь.

— А если сорвётся… если зверь в нём победит, — продолжил он, глядя на улицу, — то может ведь, по памяти, вернуться в город. Диким зверем выйти к людям. К тем, кто знал его мальчишкой. Кто пироги с ним делил и по спине хлопал.

Он замолчал, опёрся ладонью на подоконник.

— Я таких уже убивал, — сказал Зубов тихо. — Перевёртышей, что сорвались. Что приходили охотиться на вчерашних соседей. Потому что память — это запах. И если прошлое манит теплом, зверь придет. Только не для того чтобы согреться. А за кровью.

Он отвернулся от окна, медленно подошел к столу, но не сел. Стоял, глядя в пол, будто сам перед собой давал обещание.

— И если понадобится — я снова это сделаю. Не потому что хочу. Потому что другого выхода не будет.

Взгляд его поднялся на меня. В глазах не было жестокости. Только груз ответственности и звериная тоска.

— Хорошо, что он остался жив. Потому что даже после такого… после изменения сути он все еще может быть человеком. Митька был хорошим парнем. Может и перевертышем будет неплохим.

Я кивнул:

— Тоже хочу в это верить. Он сохранил шапку в своем гнезде…

— Жена его вязала, — усмехнулся Зубов. — Хорошая девка, строгая, но добрая. Я сам с ней поговорю как все решится. Если надо будет, то скажу как есть. Сам.

Я кивнул, а потом вспомнил о цели своего визита и откашлялся, меняя тему разговора.

— Я к вам пришел с доброй вестью.

Зубов мрачно ухмыльнулся.

— Это с которой? — уточнил он. — Неужто для жандармерии надбавки для княжества будут?

— Всему свое время, — ушел я от прямого ответа. — Сейчас же могу с уверенностью сказать, что Синод готов профинансировать новое ведомство по регистрации не… старшего народа.

На лице Зубова на секунду мелькнуло недоверие. Жандарм откинулся в кресле, посмотрел на меня, а затем перевел взгляд, куда-то в сторону стены, где висела карта города, в которую были воткнуты красные флажки:

— Вот как, — задумчиво протянул он. — Что же, это и правда хорошая новость.

— И я хотел бы попросить вас возглавить следственный отдел нового ведомства.

Зубов медлил с ответом. Вновь взял в руки карандаш, чтобы вертеть его в пальцах. Он старался принять как можно более равнодушный вид, но я заметил блеснувший в глазах жандарма искорки интереса.

— Просто у вас очень большой опыт работы со старшим народом, — продолжил я. — Так кто, если не вы, сможет обучить молодых, как раскрывать преступления, совершенные старшим народом? И уж тем более, как их задерживать.

— Я нужен княжеству здесь… — начал было начальник жандармов, но я живо его перебил:

— Нужны, мастер Зубов. Вы незаменимы в следствии. Но в новом отделе вы принесете куда больше пользы для нашего княжества.

Жандарм еще немного помедлил, а затем кивнул:

— Это предложение стоит обдумать.

— Подумайте, — не стал спорить я — Закрывайте все текущие дела, передавайте их в суд, думайте и готовьтесь к новому назначению.

Зубов удивленно поднял бровь:

— Это вот все? — он указал на оставшиеся на столе папки.

Я поспешно покачал головой:

— Нет, только самые важные. Например, дело Параскевы. Вы же уже установили жилье, которое принадлежит этой даме? И даже провели обыски…

Зубов нахмурился. Склонил голову, прищурился, а потом уточнил:

— А вам уже откуда известно, что мы провели следственные действия?

— Свежие газеты, — просто сказал я. — Уже с утра все репортеры твердят, что вы уже всё раскопали. И даже называют суммы, которые были изъяты.

Жандарм скривился, словно проглотил целиком лимон, и всем своим видом показывая, что считает репортеров чем-то навроде тараканов. Отбросил карандаш в сторону и с раздражением произнес:

— Ах, да. Репортеры. Эти газетчики скоро будут знать, что на завтрак я предпочитаю овсянку гречке. Хотя, они наверное уже это знают, просто такие заголовки тираж не продадут. Доказательств по делу Параскевы достаточно. Передавать дело в суд, конечно, рано, но в целом эта взяточница уже вряд ли отвертится.

Я довольно улыбнулся:

— Вот и отлично. Тогда буду ждать от вас новостей.

Протянул Зубову ладонь, и он ответил на рукопожатие.

— До встречи, — произнес я, жандарм кивнул, и я покинул кабинет.

В коридоре пахло влажной ветошью и сладковатым чаем. Дежурный поднял глаза, снова встал, но я махнул: не надо, сидите. Не хватало, чтобы люди вздрагивали от каждого моего вдоха. Толкнул дверь и вышел на крыльцо.

Воздух снаружи почему-то показался свежее, чем пятнадцать минут назад. Жандармов в зоне для курения уже не было. Видимо, они отбыли по своим делам. Вместо них на лавке сидела большая рыжая кошка. Она щурилась на солнце и при моем появлении наклонила голову, словно рассматривая меня внимательнее. Я одернул лацканы пиджака, спустился по ступеням крыльца и вышел из арки к припаркованной у тротуара машине.