Глава 5 · Разговоры

Машина катилась ровно. Я смотрел в окно, за которым проплывали тёмные ели, редкие поляны, серые облака, словно застрявшие между верхушками деревьев. Только странное ощущение не отпускало: будто что-то вот-вот должно было произойти, но не произошло. А еще, я с удивлением отметил, что вновь не увидел лисы. Ни на обочине, ни между кустов, ни на повороте, где она обычно появлялась, мелькнув рыжим отблеском и исчезнув за деревьями.

Конечно, это могло ничего не значить. Вдруг это и впрямь был обычный зверь, который вполне мог отправиться по своим лисиным делам. Но я понимал, что в Северске всё имело значение. И я уже знал, что случайности здесь редко оказывались случайными.

Я перевёл взгляд на воеводу. Он спокойно сидел и чуть прищурившись, смотрел на дорогу.

— А вы заметили, что пропала лиса? — уточнил я.

Морозов повернулся ко мне и нахмурившись, уточнил:

— Какая лиса?

Голос его прозвучал ровно, но с тем оттенком, в котором едва заметно слышалось тревожное: «Вот только этого нам не хватало».

Я не сразу ответил. Просто не мог подобрать слова. И сам не знал, что именно хотел услышать в ответ: подтверждение, что он тоже замечал её, или, наоборот, уверение, что всё это мне только показалось.

Машина между тем плавно миновала небольшой мост, и тёмная вода под ним блеснула коротким холодным светом. Я тяжело вздохнул, понимая, что теперь разговора всё равно не избежать.

— Ну… — я немного смутился, чувствуя, как неловко звучит то, что собирался сказать. Но, раз уж начал, останавливаться было поздно. — С самого первого дня я видел здесь лису. Каждый раз, когда мы уезжали, и когда возвращались. Всегда где-то рядом появлялась лиса, которая перебегала дорогу, останавливалась, глядя на нас, и скрывалась в лесу.

Я говорил спокойно, стараясь не придавать словам никакого скрытого смысла, хотя внутри всё же чувствовалось лёгкое волнение. Морозов слушал, не перебивая, лишь изредка поворачиваясь ко мне и кивая.

— А однажды, — продолжил я, чуть понизив голос, — я видел её… в человеческой форме.

Воевода слегка повёл бровью, но виду не подал. Будто речь шла о чём-то обыденном, вроде пробравшейся в сад соседской собаки.

— Лису? — уточнил он с привычным спокойствием, словно проверял, правильно ли расслышал.

— Да, — подтвердил я. — Она стояла в траве у ограды. Сначала была зверем. Я отвёл взгляд, буквально на секунду, и… — я запнулся, не зная, как закончить, — через мгновение на ее месте стояла девушка.

Владимир молчал. Руки его по-прежнему лежали на руле, но пальцы чуть сильнее сжали обод. Он выглядел всё так же спокойно, но по глазам я понял, что воевода насторожился.

— Лиса? — почему-то снова переспросил он, чуть растягивая слово.

Я кивнул, чувствуя, что с каждым разом звучит это всё нелепее.

— Лиса, — повторил я. — Рыжая, с пушистым хвостом. Только теперь я не уверен, что она была обычной.

Морозов хмыкнул, но не ответил. Машина ехала по дороге, а я никак не мог отделаться от ощущения, будто с каждым его вопросом мой рассказ становился не менее странным. Напротив, словно приобретал какую-то пугающую правдоподобность.

— И она обернулась… — начал было воевода после паузы.

— Да я о том и говорю, — нахмурился я, чувствуя, как тон воеводы начинает меня раздражать. — Обернулась в девушку. Самую настоящую, в сарафане.

Морозов кивнул, не выказывая ни удивления, ни сомнения. Ну, или стараясь не показывать.

— И как вы поняли, что это та самая лиса? — спокойно спросил он, выворачивая руль. Машина плавно свернула к воротам, колёса захрустели по гравию, и через мгновение мы уже въезжали во двор.

— Заметил хвост, — нехотя признался я, чувствуя, как щеки заливает жар. — Только не подумайте, что я заглядывал под сарафан незнакомой девушке, — поспешно добавил я, бросив на него косой взгляд. — Просто… он мелькнул. Из-под подола. Совсем немного, кончик. Рыжий, с белым мехом. Но я его узнал.

Воевода молчал, но я видел, как у него дрогнули губы. И непонятно было: то ли он сдерживал усмешку, то ли что-то прикидывал в уме.

— А ещё… — продолжил я, опустив голос, — глаза у неё были… такие, что не перепутаешь. Рыжие, как у зверя, но не хищные. Смотрела прямо, спокойно, будто знала меня. И от этого стало… странно. Не страшно, нет, а именно странно.

Морозов не ответил. Только выдохнул и тихо сказал больше себе, чем мне

— Значит, перевёртыш появился перед вами в виде девушки в сарафане…

В его голосе не было насмешки, но что-то в интонации всё же задело.

— Владимир Васильевич, вы меня удивляете, — внезапно вспыхнул я. — Зачем всё время меня переспрашиваете? Вы ведь слышите, что я сказал.

Воевода не сразу ответил, как будто давая мне время выговориться. Но мне больше нечего было сказать.

— Вы уж простите меня, княже, — произнёс он слишком вежливо, почти официально, и в этой подчеркнутой учтивости чувствовалась усталость.

Он заглушил двигатель, и тишина тут же обрушилась, густая, тягучая. Где-то за домом коротко взвизгнула коса, которую то ли точили, то ли косили высокую траву. Хотя это было странно, учитывая недавний дождь. Звук пронзительно резанул воздух и стих. В следующее мгновение в боковое стекло с тяжелым гулом ударился толстый, ленивый шмель. Он сердито прожужжал, словно высказал всё, что думает о людях, которые прячутся за чудными прозрачными преградами и мешают порядочным насекомым, и улетел по своим делам.

Морозов повернулся ко мне, насколько позволяла теснота водительского сиденья. Его взгляд стал внимательным, цепким. Он не говорил ни слова, просто смотрел. Будто не пытался уловить ложь, а проверял, не сошёл ли я с ума.

Я вдруг почувствовал, как лёгкий холод прошёл по спине. Вдруг понял, что впервые за всё время вижу воеводу по-настоящему серьёзным. Не раздражённым или ироничным, а именно сосредоточенным. Как человек, который понимает: если всё сказанное — правда, то дело совсем нешуточное.

— Были бы вы подростком, — медленно проговорил Морозов, всё ещё не сводя с меня взгляда, — я бы решил, что вы просто придумали себе эту встречу.

— И почему же? — спросил я, чувствуя, как раздражение борется с любопытством.

Воевода задумчиво почесал подбородок, словно подбирал слова, потом ответил спокойно, без насмешки:

— Дело в том, что перевёртыши не меняют облик в одно мгновение, как в сказках. Это не волшебный трюк, а долгий, мучительный и… довольно неприглядный процесс. Кости ломает, кожа тянется, тело выворачивает. Это боль, княже, настоящая, звериная.

Он замолчал, бросил короткий взгляд в окно, где на ветру качались травы, и добавил:

— Опытные перевёртыши никогда не делают этого при посторонних. В момент оборота они беззащитны, а беззащитность для хищника подобна смерти. Ни один из них не допустит, чтобы кто-то видел его в уязвимом состоянии. Особенно человек.

Я перевёл дух, глядя в сторону двора. Ветер шевелил листву, и где-то глухо хлопнула дверь, будто подтверждая его слова. Всё это звучало слишком убедительно. И всё же…

— Ну, может, у этой лисы всё иначе, — возразил я, не понимая, к чему он клонит.

Морозов усмехнулся, но без веселья. Уголки губ чуть дрогнули, и взгляд стал холоднее.

— В Северске, — сказал он негромко, — такие вот 'иначе’редко бывают добрым знаком.

Воевода ненадолго замолчал, откинувшись на спинку кресла и глядя в лобовое стекло. А затем продолжил:

— Ко всему прочему, перевёртыши при обороте не обретают одежду. Как я уже говорил, это не волшебное превращение с дымом и фанфарами, как в сказках. Когда они переходят из человека в зверя, одежда рвётся, остаётся на земле клочьями или болтается на них, как тряпьё. А при обратном переходе, — он кивнул в мою сторону, — никакой сарафан на теле сам собой не появляется.

Я растерянно моргнул и пробормотал:

— Но… я ведь видел. Точно видел.

Морозов чуть вздохнул, словно объяснял очевидное, с ипокойно произнес.

— Даже если это была очень застенчивая лиса-перевёртыш, она бы перетекла из зверя в человека, будучи абсолютно обнажённой. Такой уж закон природы. Иначе не бывает.

Я на миг замер, чувствуя, как мысли путаются, а слова не слушаются. Всё, что я видел тем вечером, казалось теперь странным, будто нарочно подстроенным, но… ведь я не мог всё это выдумать.

— Тогда я не понимаю, — сказал я наконец и развёл руки в стороны, будто сдаваясь.

Воевода глухо хмыкнул, посмотрел на меня с усталым выражением, в котором смешались и сочувствие, и лёгкое раздражение.

— Вот и не пытайтесь пока понимать, княже. Здесь, знаете ли, бывает полезнее не лезть с логикой туда, где ей места нет.

— Как скажете, — выдохнул я.

— Но я не понимаю, — продолжил Морозов, чуть нахмурившись, — как вы вообще могли увидеть подобное существо. Потому как, насколько мне известно, лис-перевёртышей не бывает. По крайней мере, в наших местах точно.

— Вы уверены? — насторожился я, не то, чтобы сомневаясь в его знании дела. Скорее, цепляясь за надежду, что он скажет: «Ну, может, один случай был».

— Совершенно точно, — кивнул воевода, не оставив и тени сомнения. — Волки — да, бывают. Медведи тоже случались. Кошки встречаются. Но лиса… нет. Ни разу о таком не слышал в наших краях.

Я молчал, глядя, как лёгкий ветер колышет траву за окном машины. В памяти тут же всплыла та картинка: белая шерсть на кончике рыжего хвоста, настороженный взгляд.

— Не привиделось же мне, — растерянно пробормотал я, но воевода только пожал плечами. А мне вдруг вспомнился один важный момент и я поспешно выпалил:

— Дружинник, который проводил обход в тот вечер, уверял, что тоже замечал лису.

Морозов медленно повернул ко мне голову, прищурился.

— В виде девицы? — уточнил он с лёгкой усмешкой, но взгляд оставался серьёзным.

Я мотнул головой:

— Нет. Речь шла про обычную. Вроде.

Воевода постучал пальцами по рулю, будто отбивая невидимый ритм, и хмыкнул:

— Ну что ж… тогда всё куда интереснее, чем я думал. Обычные звери редко появляются в одном и том же месте без причины. Особенно если рядом живут десяток дружинников.

Я молчал, понимая, что стоило рассказать обо всем Морозову сразу.

— Она пыталась с вами заговорить? — спокойно, но с тем самым вниманием, от которого хотелось поёжиться, спросил Владимир.

— Нет, — ответил я после короткой паузы. — Молчала. Только смотрела.

Я на мгновение запнулся, прикусил язык. Не знал, стоит ли рассказывать дальше. Всё это звучало глупо. почти по-детски. И всё же Морозов ждал.

— Потом… — начал я, но осёкся.

Воевода чуть повернул голову, не отводя взгляда. В его голосе не было ни нажима, ни подозрения, только мягкость:

— Продолжайте, Николай Арсентьевич, — попросил он. — Даже если вам кажется, что это пустяки. В Северске, знаете ли, пустяков не бывает. Скажите, что произошло.

Я вздохнул, вперил взгляд на руки, которые зачем-то сжал в кулаки. И тихо произнес:

— Я поначалу решил, что это просто зверь. Ну, лиса как лиса. Сидела у скамейки, настороженная, но не пугливая. Я подумал, что, может быть, она голодная.

Морозов кивнул не перебивая.

— В кармане куртки, — продолжил я, — той, которую я снял с крючка у выхода их дома, нашёлся кусочек печенья. Остался с прошлого года, кажется, не иначе, до того он был сухой. Я положил его на скамейку рядом и сказал, что это, мол, угощение для неё.

— Так и сказали? — уточнил воевода.

— Да, — кивнул я. — Вслух. Просто… не знаю зачем. Наверное, чтобы не показалось, будто я кидаю.

Я усмехнулся, но без веселья.

— Глупость, конечно. Но она, кажется, поняла. Смотрела так внимательно, будто и правда ждала.

Морозов чуть заметно улыбнулся краешком губ, но глаза его оставались серьёзными.

— В Северске, — тихо произнёс он, — глупость и вежливость часто одно и то же, княже. Только первое опаснее второго.

— Это я уже понял.

— И что случилось с этим печеньем? — тихо уточнил Морозов, глядя прямо перед собой, будто боялся спугнуть мое воспоминание.

— Когда я обернулся на шаги дружинника, — начал я, стараясь говорить ровно, — гостья исчезла. Просто враз ее не стало. И печенье это тоже пропало. Я даже не успел понять, как всё произошло.

Слова прозвучали тише, чем я хотел. Я сам услышал, как в них дрогнула неуверенность. Но ведь всё было именно так. Никаких теней, никаких видений, а просто факт: она была, а потом нет.

Морозов молчал несколько секунд, затем тяжело выдохнул и потер пальцами лоб, словно пытаясь уложить услышанное по полочкам.

— То есть, угощение она приняла, — произнёс он глухо. — Вот как…

Я кивнул, хотя он, кажется, и не ждал подтверждения. В груди нарастало странная смесь смущения и тревоги.

— Но она там точно была, — добавил я. — Мне не померещилось. Я видел её ясно, и лису, и девушку…

Воевода поднял взгляд. В его глазах не было ни тени сомнения, а только усталое понимание.

— Верю, княже, — сказал он спокойно. — Верю, что так всё и было.

Он чуть откинулся на спинку сиденья, провёл рукой по подбородку и добавил уже тише, почти себе под нос:

— В Северске привидеться может многое, но то, что оставляет за собой пустую скамейку и исчезнувшее печенье… уж точно не из мира снов.

— Я что-то не так сделал? — спросил я, чувствуя себя неловко, будто гимназист, которого застали за чем-то недозволенным.

Морозов покосился на меня, прищурился, но в голосе его не было ни укора, ни насмешки. В нем слышалось лишь спокойствие, в котором всегда пряталась тень усталого знания.

— Вы поступили правильно, — сказал он. — Любой представитель высшего народа опасен по умолчанию. Но угостить его всегда хорошая идея.

Он задумчиво вздохнул будто вспоминая, сколько раз сам делал то же самое, а потом добавил:

— Это по сути, договор. Вы ему что-то даёте, и он вам тоже что-то должен дать. Вот только никогда заранее не знаешь, что именно получишь взамен.

Я нахмурился, пытаясь осмыслить сказанное.

— Договор? Из-за куска печенья?

Воевода хмыкнул.

— Не в печенье дело, княже. Для высшего народа важнее не само подношение, а намерение. А теперь вот и думай: что она вам даст взамен, эта самая лиса. И кто она вообще такая. Как давно обитает рядом с княжеским домом. Для чего она тут. И… что нам с этим всем теперь делать.

Он говорил негромко, но каждое слово ложилось точно, как камень в воду. Словно уходило в глубину, оставляя за собой круги.

— Я был уверен, что она перевёртыш, — смущённо признался я, потупив взгляд.

Морозов чуть усмехнулся уголком губ, будто хотел сказать «вы не первый».

— В Северске, — заметил он тихо, — уверенность это самая обманчивая вещь на свете. Особенно когда дело касается тех, кто ходит между мирами.

— Между мирами? — нахмурился я.

— Всё в порядке, — криво усмехнулся воевода, словно пытался меня успокоить. — Вам не о чем переживать.

Он сделал короткую паузу, глянул на меня из-под бровей и добавил уже тише:

— Только если надумаете прогуляться, то зовите с собой пройтись Аргумента. Он у нас на редкость смышленый пес.

Я поднял взгляд и не сразу понял, шутит он или говорит вполне серьёзно. Морозов между тем хлопнул ладонью по рулю и заключил:

— И давайте-ка, княже, начинать тренироваться. Хотя бы пару раз в неделю.

Я моргнул, не сразу сообразив, как разговор о загадочной лисе вдруг свернул в сторону физической активности.

— Чтобы дать при встрече отпор нечисти? — уточнил я, открывая дверь машины.

— Чтобы сбежать при случае, — хмыкнул Морозов. — Думаю, так шансов выжить у вас будет больше.

Я фыркнул, стараясь не выдать, что его слова меня задели.

— Вы меня недооцениваете, Владимир Васильевич, — сказал я, выходя из салона.

— Я вас ценю, — возразил он, тоже выбираясь наружу. — Просто предпочитаю, чтобы князья, с которыми я работаю, не геройствовали раньше времени.

Он хлопнул дверцей, поднял воротник и направился к дому, не оглядываясь.

А я стоял у машины, смотря ему вслед, и думал, что, пожалуй, впервые не понял: он сейчас шутил… или давал очень серьёзный совет.