Глава 11 · Утренние чаепития

Шатаясь на непослушных ногах, я зашагал к дому. Тело наливалось тяжестью, как будто только сейчас дало себе право устать. Воздух за спиной всё ещё пах гарью, землёй и стылой магией, как обычно бывает после боя, когда высвобождается и перегорает много силы.

У самого порога остановился и поставил топор на доски. Вносить испачканное оружие в дом показалось неправильным. Почти оскорбительным для самого места.

Кто-то из дружинников словно вышел из тени. Молодой, с усталым, но живым взглядом. Молча взял топор из моих рук.

— Вы хорошо себя показали, князь, — негромко сказал он. — Особенно для того, кто, раньше с подобным не сталкивался.

Я усмехнулся и покачал головой:

— Только при Морозове такого не говори. Он явно был недоволен тем, что я влез в схватку.

Парень резко выдохнул, почти фыркнул:

— Он испугался, — вырвалось у него. А потом замер, будто сам услышал, что ляпнул лишнего, и тут же пожалел об этом. Глаза чуть расширились, плечи напряжённо дёрнулись. — Я хотел сказать… вам надо себя беречь, — добавил уже тише, и тут же, не дожидаясь ответа, развернулся и быстро зашагал прочь.

Я остался стоять на пороге, глядя ему вслед. Слова прозвучали не по уставу, зато честно. И стало немного легче, что меня не осуждают за своеволие. Открыл дверь и вошел в дом.

В гостиной я старался ступать тихо. Прислушивался к каждому шагу, к каждому скрипу доски. Больше всего в этот момент хотел одного: не встретить в темноте ещё кого-нибудь… не совсем человека.

Я поднялся по ступеням и вошел в спальню. Первым делом направился в ванную. Свет там был ярче, резче, и отражение в зеркале заставило меня на мгновение задержать дыхание.

Из зазеркалья на меня смотрел усталый парень с побледневшим лицом, чуть потемневшими глазами. Но что-то во мне изменилось. Как будто за одну ночь я стал чуть старше. И многое понял.

Я молча снял с себя одежду, набрал полную ванну горячей воды и залез в емкость, чувствуя, остатки усталости и страха растворяются. Веки словно начали тяжелеть. И когда я вернулся в спальню, там было тихо, и даже темнота показалась уже не такой враждебной.

Я опустился на кровать. Лёг спиной на подушку — и только успел подумать, что не смогу заснуть. Но в следующий миг всё исчезло. Меня будто выключило.

В этот раз я спал крепко и непрерывно, без тревожных сновидений. Проснулся от лёгкого, но настойчивого стука в дверь и негромкого голоса:

— Князь, скоро заседание Совета.

Я с трудом открыл глаза и сел на кровати. Провёл ладонями по лицу, стараясь разогнать остатки сна. Голова была тяжёлая, но в теле чувствовалась хоть какая-то собранность. Глубокий сон без кошмаров явно пошел на пользу.

Стук повторился, чуть громче, и я торопливо произнес:

— Спущусь через пять минут.

— Хорошо, мастер, — отозвались за дверью, и я услышал, как шаги удаляются по коридору.

Я сел на кровати. Ноги коснулись холодного пола. Поднялся, зевнул и, немного помедлив, подошёл к окну. Лужайка была пустынной, без следов ночного побоища. Всё выглядело почти мирно. Над лесом стелился туман. Плотный, белесый, он покачивался между верхушками деревьев, как паруса, зацепившиеся за кроны.

Я направился в ванную, быстро умылся, причесался и привёл себя в порядок. Затем вернулся в спальню, достал из шкафа тёмно-синий костюм, с аккуратными золотистыми шнурами на плечах и застёжками, отсылающими к старым формам. Быстро оделся, отметив, что ткань была плотной, непривычной после дорожной одежды, но вполне сидела по фигуре.

Покинул комнату и, стараясь не торопиться, спустился в гостиную. Лестница чуть поскрипывала, а перила под ладонью оказались гладкими, прохладными и приятными на ощупь.

Морозов уже сидел в одном из тяжёлых кресел у камина, спокойно, почти непринужденно, с чашкой в руках.

— Доброе утро, мастер, — произнёс он, едва я переступил порог. В голосе — спокойствие и чуть заметное тепло. — Чаю?

— Благодарю, — ответил я и прошёл к креслу напротив.

Воевода налил мне из пузатого, старомодного чайника горячий настой янтарный, исходящий густым паром. От чашки сразу потянуло чабрецом, свежей мятой и чем-то терпким, чуть смолистым. Пахло лесом.

Я кивнул в знак благодарности, взял чашку обеими руками, сделал первый глоток и откинулся на спинку кресла. Огонь в камине потрескивал неспешно, мягко. Тепло струилось от камней и впитывалось в тело после холодной ночи и тревожного пробуждения.

Некоторое время, мы сидели молча. Морозов не стал упрекать меня за вчерашнюю вылазку. Не произнёс ни одного назидательного слова, не поднял брови, не посмотрел с укором. Хотя я ждал обратного и даже готовился, что сейчас он начнёт сдержанно, но твёрдо разбирать мои ошибки.

Но ничего этого не последовало.

Воевода спокойно пил чай, смотрел в огонь, будто в этом разговоре вообще не было нужды. Словно всё, что случилось ночью, уже стало частью прошлого и не требовало обсуждений.

Это было даже немного досадно. Будь на его месте отец, разговор был бы совсем другим. Батюшка не упустил бы шанса поставить меня на место. Он бы долго и методично объяснял, насколько глупым и беспечным было моё поведение, как я подвёл ожидания, как мог всё испортить одним неверным шагом. Ему важно было не только объяснить, но и подчеркнуть, что я разочаровал его.

А тут была тишина. Тёплый чай, потрескивание поленьев, и ни слова укора.

Я вдруг впервые, пожалуй, за всю жизнь поймал себя на странной мысли, что кто-то отнёсся ко мне как к взрослому. Не как к сыну, не как к воспитаннику, не как к юнцу, за которым нужен глаз да глаз, а как к человеку, способному принимать решения и отвечать за последствия.

И от этого неожиданного осознания я на миг застыл. Ко мне отнеслись с уважением, к которому я, кажется, не был готов.

— Снимите пиджак, князь, — неожиданно произнёс Владимир, отставив пустую чашку на стол.

Я вопросительно взглянул на него, а затем заметил, как он вынимает из-за пояса внушительный нож с широким, немного изогнутым лезвием и тёмной рукоятью.

— Опять резать меня собрались? — пробормотал я, чуть отстраняясь. — Не позволю. Хватит. Взяли моду пускать кровь при каждом удобном случае…

Морозов едва заметно усмехнулся. Не рассмеялся, но было ясно, что мои слова его действительно позабавили.

В этот момент на стол неожиданно запрыгнула рыжая тень. Я вздрогнул — но сразу понял, что это был Мурзик. Маленькое пушистое создание с крыльями, похоже, появлялось только тогда, когда само того хотело. Сейчас он стоял прямо на краю стола и потрясал крошечными кулачками в сторону Морозова, издавая угрожающее стрекотание. Казалось, он ругал воеводу. Или защищал меня. Аскорее всего, и то, и другое сразу.

Затем Мурзик попятился, распушился, поднял лапки, развернул крылья, будто стараясь прикрыть меня собой. Коротко, по-боевому пискнул, делая шаг вперёд, как настоящий телохранитель, вставший на пути угрозы.

— Что происходит? — тихо уточнил я, не сводя глаз с этой странной сцены.

— Это наш Мурзик, — невозмутимо пояснил Морозов, — решил спасти вас. На всякий случай. Вдруг вы его за это чем вкусным потом покормите. Или чаем угостите.

Я бросил взгляд на белку-дракончика, и мне показалось, что на его мордочке появилось удивлённое выражение, почти обиженное. Будто он спрашивал: «Ты же не думаешь, князь, что я ради награды стараюсь?»

— Зачем вам нож? — уже спокойнее уточнил я.

— Для дела, князь, — спокойно ответил Морозов. — Никто вас сегодня резать не собирается. Вы носите пиджак с гербом вашего отца. А вам по статусу теперь свой положен.

Мурзик ещё пару секунд постоял, бурча что-то себе под нос, потом сел прямо на стол, поджал лапки и, кажется, остался на всякий случай на страже. Я отдал питомцу булку, которую сам есть не стал. Тот с сомнением понюхал угощение и с печальным вздохом откусил кусочек и принялся жевать.

Воевода же сделал паузу, словно давая время осознать, а затем добавил чуть мягче:

— Герб этот стоит отпороть. Просто… как должно быть.

Я молча кивнул, почувствовав, как внутри что-то сместилось — почти незаметно, но ощутимо. Как будто ещё один невидимый шаг сделан. Я снял пиджак, аккуратно сложил рукава и протянул Морозову. Тот принял его без суеты и осторожно начал поддевать ткань лезвием, точно зная, где и как резать, чтобы не испортить основу. И я понял: это был некий ритуал. Тихий, скромный, но значимый.

Я следил за его руками, когда он аккуратно поддевал шеврон ножом. Острое лезвие легко входило между тканью и нитками. Стежки поддавались почти без сопротивления. Через пару минут нашивка уже лежала в ладони воеводы.

Ткань пиджака осталась целой. Морозов не зацепил ни одной лишней нитки. Он посмотрел на герб с уважением и, не торопясь, положил его в нагрудный карман самого пиджака.

— Не стоит забывать дом, в котором вы росли, — тихо сказал он. — Но теперь у вас есть другой.

— На время, — напомнил я, скорее себе, чем ему.

Воевода не стал спорить. Лишь кивнул и ответил так, будто подводил невидимую черту:

— Время — это всё, что у нас есть.

Он отложил пиджак в сторону и жестом указал вглубь комнаты:

— Вам приготовлена одежда для заседания Совета. Она будет к месту.

На спинке соседнего стула и впрямь висел строгий, тёмный китель, с серебряной тесьмой, аккуратно прошитой вдоль ворота. Запонки в форме дубовых листьев были небольшими, но выразительными, будто напоминание о гербе. Я снял его, расправил, надел, и ткань приятно легла по фигуре. Плечи сели точно, как будто шили по мне.

Я провёл ладонью по ткани, поправил ворот и невольно отметил, как непривычно спокойно чувствую себя в этой одежде. Не стеснял, не тянул. Просто был на своём месте.

— Достойно, — сдержанно произнёс Морозов, как будто поставил в списке дел галочку.

Он перевёл взгляд на старинные часы, висящие на стене, и перевернул чашку из-под чая, поставив ту на блюдце.

— Пора, ехать, князь.

Я повторил этот жест, чем вызвал недовольство Мурзика. Бельчонок как раз подбирался к чашке, чтобы проверить, нет ли на донышке остатков отвара.

Воевода бесцеремонно накрыл чайник тяжелым куполом крышки. И питомец изобразил самый натуральный на моей памяти обморок.

— Не подыгрывайте этому хитрецу, — посоветовал Владимир и направился к выходу.

Я с трудом проигнорировал тихие стоны Мурзика и вышел вслед за воеводой на крыльцо.

Утренний воздух был прохладным, с запахом тумана и влажной земли. Перед порогом уже стояла та же самая машина, что накануне привезла меня в поместье.

Морозов, не говоря ни слова, обошёл авто и спокойно сел за руль.

Я устроился на заднем сиденье. Кожа была чуть прохладной, но быстро нагрелась подо мной. Дверца захлопнулась с глухим, мягким щелчком, и машина плавно тронулась с места.

Мы ехали молча. Дорога уводила от дома — сначала мимо лужайки, потом через чугунные ворота, и, наконец, по разбуженному туманом шоссе. Усадьба медленно исчезла за спиной, будто пряталась в дымке.

Спустя несколько минут, не отрывая взгляда от дороги. А затем я осторожно уточнил:

— Эти твари вчера… кто они? Тот, что напал на меня, был весь перепачкан землей и кровью. А еще мне показалось, что от него пахло тленом.

Морозов посмотрел на меня через зеркало заднего вида:

— Вы наблюдательны, князь, — ответил он после паузы. — Это были упыри. Люди, которые умерли раньше своего срока и похоронены без покона, на неосвященной земле. Они переродились и вырылись из могил. И пошли в сторону ближайшего жилья, чтобы перекусить кровушкой. Хорошо, что они были слабыми. Иначе нам пришлось бы несладко. Несколько первых дней упыри пьют кровь, а потом, если их не уничтожить, уходят в могилу и впадают в спячку. А когда просыпаются, то становятся сильнее и быстрее. Да и могут куда больше, чем просто махать лапами.

— Например? — поинтересовался я.

— Насылать кошмары, изматывая людей и питаясь их страхом. Устраивать засуху или неурожай.

Я поежился.

— Дружинники уже ищут их могилы, — продолжил Владимир. — Чтобы понять, кто прикопал трупы в лесу.

— А как их убить? — уточнил я. — Видел, как им головы отсекают, а им хоть бы что.

— Железо и солнечный свет их ослабляют, — ответил Морозов. — Но уничтожить их может только огонь. Не магический, а обычный. Силовые плетения действуют на них крайне плохо.

Я кивнул, стараясь запомнить сказанное. Морозов несколько секунд помолчал, а затем произнес, меняя тему разговора:

— Готовы к совету, князь?

Я поймал его взгляд и чуть усмехнулся.

— Нет, — ответил честно. — Наверное, к такому нельзя быть готовым.

Воевода ничего не сказал. Только уголки его глаз чуть смягчились. Улыбка была сдержанной, почти незаметной, но в ней было больше поддержки, чем в десятке громких речей. И только после паузы, он тихо произнес:

— Это хорошее начало.

Сказано это было даже без тени иронии. И я вдруг понял: воевода говорил не из вежливости. Он действительно так считал.

* * *

За окнами неспешно проплывали домики, которые окутывал мягкий утренний туман. Тонкие струйки пара ещё поднимались из дымоходов, а на высокой траве вдоль дороги дрожала роса, переливаясь в первых солнечных бликах. Всё вокруг казалось будто немного замедленным,как в старом фильме.

Я приоткрыл окно, и в салон тут же ворвался прохладный, прозрачный воздух. Он пах сырой древесиной, свежей землёй и чем-то пряным, похожим на скошенную полынь.

Вдохнул полной грудью и, не отрывая взгляда от проезжающих улиц, едва слышно пробормотал:

— Хорошо здесь у вас… Тихо так. Неторопливо.

Морозов чуть заметно усмехнулся с лёгким согласием:

— Хотелось бы сохранить это спокойствие как можно дольше, князь.

Машина вильнула на повороте и запетляла по узким улочкам города, который только просыпался. Свет фонарей ещё не погас, а день уже начинал входить в силу. Я в который раз поймал себя на мысли, что здесь всё течёт иначе — медленнее, мягче.

На часах приближалось к восьми, но на улицах не было спешки. Люди только выходили из своих домов — кто-то поправлял калитку, кто-то подметал двор, кто-то задерживался у кирпичной арки, перебрасываясь фразами с соседями. Молодая женщина с корзиной в руках направлялась в кофейню, где уже собирались первые посетители. Всё происходило размеренной неторопливостью, как будто в этом месте все вдруг поняли смысл жизни и перестали спешить.

Здание Совета возвышалось над главной площадью. Серый камень, немного потемневший от времени и северной сырости, придавал ему особую основательность. У входа высились две колонны, поддерживающие фронтон, украшенный барельефом: медвежья голова и дубовые листья — герб Северского княжества. Всё это смотрелось сдержанно, но внушительно. Место, в котором важные решения принимались неспешно.

Машина плавно остановилась у широких каменных ступеней. Двигатель замолк. На мгновение повисла тишина. Морозов повернул голову ко мне:

— Прибыли, князь, — сказал он.

Я молча кивнул. Словно убеждая самого себя, что справлюсь. Внутри всё сжалось: через несколько минут я войду в зал, где каждый из сидящих за длинным столом будет видеть во мне не человека, а регента. Назначенного извне, молодого и, по их мнению, неопытного. И почти каждый, я был уверен, будет стремиться использовать меня в своих интересах.

Я выдохнул и потянулся к ручке двери.

— Всё будет в порядке, мастер Медведев, — произнёс Морозов, и в его голосе была та самая уверенность, которой мне сейчас не хватало. Он не давал обещаний. Просто знал: всё идёт как должно. И я кивнул ему уже по-настоящему.

Я вышел из машины и глубоко вздохнул. Просторная площадь перед зданием Совета постепенно заполнялась людьми. У ступеней уже стояли жандармы, оцепившие вход. Их вид не вызывал тревоги. Скорее, подчеркивал, что момент официальный. Позади охранной цепи, ближе к входу, выстроились советники — двенадцать человек, каждый в одежде, отражающей его происхождение и статус.

Двое были в простых кафтанах деревенских старост, с аккуратно вышитыми узорами по краю. Ещё трое были от гильдий мастеровых, видно по плотным курткам с кожаными налокотниками, руки у них были широкие, мозолистые. Купцы держались увереннее других, трое мужчин в богатых жилетах и шляпах, один с тростью, будто для веса. Четверо были представителями городской знати, одетые в строгие парадные мундиры, каждый со своей степенью важности и выправки. Служивые, привыкшие к просторным кабинетам, отчетам и большим собраниям.

Особняком стояли двое: мужчина в мундире жандармерии и женщина в чёрной мантии судьи. Они негромко о чём-то говорили, но между ними чувствовалось напряжение. Время от времени оба бросали неприветливые, осторожные взгляды на советников. Будто оценивали каждого из них.

Когда я подошёл ближе, начальник жандармов взглянул на меня и сдержанно улыбнулся, сверкнув чуть удлинёнными клыками. А его лицо на долю секунды вытянулось, как будто из-под человеческой кожи проявилась другая, звериная натура. Что-то волчье, дикое. Женщина-судья тоже посмотрела на меня, чуть склонив голову, точно птица. Из её глаз скользнула настороженность, смешанная с интересом. Затем она медленно кивнула в знак приветствия.

Я едва не открыл рот, до того был удивлен. Но тут же всё исчезло. Морок сошёл, лица вновь стали обычными: строгое, сдержанное выражение судьи и спокойная маска жандарма. Только глаза все еще оставались слишком блестящими.

Я поправил ворот кителя и сделал шаг в сторону Совета. Всё происходящее становилось всё интереснее. И чуть сложнее.

Морозов последовал за мной, его голос прозвучал чётко и громко:

— Князь Николай Арсеньевич Медведев прибыл.

Жандармы, стоявшие по обе стороны от входа, синхронно склонили головы и расступились, освобождая путь. Я шагнул на первую ступень, ощутив под подошвами тяжесть камня, и поднялся к дверям.

Вперёд вышел мужчина лет пятидесяти, худощавый, с острыми чертами лица и цепким взглядом серых глаз. Его движения были отточены, выверены — как у человека, привыкшего держать зал под контролем. Он слегка склонил голову в знак приветствия — не слишком низко, но и не пренебрежительно. Ровно настолько, насколько позволял его статус.

— Совет приветствует регента, — хрипло произнёс он, делая ударение на последнем слове.

Отчего-то именно в его устах моя должность звучала неправильно.

— Идёмте, — добавил он и сделал приглашающий жест.