Глава 12 · Вступление в должность

Двое слуг в одинаковых камзолах отступили в стороны, распахнули массивные двери из темного дерева. Советники прошли внутрь. Мы с Морозовым последовали за ними. Замыкали процессию начальник жандармов и судья, и от их присутствия за спиной почему-то становилось спокойно.

Я шагнул в холл и невольно остановился, взгляд скользнул по внутреннему убранству. Помещение было высоким, с изогнутыми деревянными балками, уходящими под расписной потолок. Балки были тёмными, с благородной патиной времени. Я задрал голову — и задержался взглядом на фреске.

На потолке была изображена группа людей, которые шли по лесной тропе. В центре сцены была небольшая избушка, укрытая в кронах деревьев. А на её пороге их ожидали трое: двое мужчин и женщина.

— Первая встреча князя Северска с местными жителями, — негромко пояснил Морозов, заметив мой интерес. — Эту фреску писал один из служителей Синода. По памяти. Или, как он сам говорил, «с чужих слов, но чистым сердцем».

Я кивнул, продолжая всматриваться в лица на фреске. Там было что-то… настораживающее и в то же время притягательное.

Под самым потолком, на высоте, куда не дотянуться без крепкой лестницы, висела старая бронзовая люстра. Тяжёлая, массивная, с десятками ламп, стилизованных под свечи. Металл потемнел от времени, местами позеленел, но от этого только выглядел солиднее.

Стены в холле были отделаны гладким камнем — светло-серым, местами с жёлтыми и коричневыми прожилками. Пол под ногами был выложен квадратными плитами, на каждой из которых изображен свой рисунок, едва уловимый, словно тень. Шаги отзывались гулким эхом, будто строение прислушивалось ко всему происходящему внутри.

— Это здание — одно из самых старых в городе, — продолжил Морозов, чуть тише. — Его возвели вскоре после княжеской усадьбы и острога. Именно здесь собирался первый Совет Северска.

Место и правда чувствовалось старым, в хорошем смысле. Здесь было что-то неторопливое, основательное. Как будто стены сами помнили больше, чем могли бы рассказать.

Мы подошли к широким двойным дверям из светлого, почти золотистого дерева. По их поверхности шли тонкие резные узоры, простые, но уверенные. У дверей неподвижно стояли два дружинника. Они не двигались. Заметив советников, бойцы синхронно склонили головы, распахнули створки и быстро отступили в стороны.

И мы один за другим вошли в зал заседаний. Помещение было вытянутым, с высоким потолком, и оттого казалось ещё более просторным. Свет внутрь пробивался через узкие витражные окна под самый потолок, по обеим сторонам зала, которые преломляли утренние лучи, окрашивая пространство мягкими пятнами зелёного, синего и янтарного. От этого в зале царил полумрак, спокойный и даже немного торжественный.

Я замедлил шаг, рассматривая витражи. На одном был изображен темный лес с едва заметной тропой, уходящей вглубь чащи. На другом — широкая река, с изгибами и мельчайшими завихрениями на поверхности, словно вода там действительно текла. Далее шел витраж со сценой охоты: несколько всадников, натянутые луки, и кабан, несущийся вперёд, словно выбегающий за пределы стекла. А под последним окном — деревня, будто укрытая в глухих лесах, с тонкими струйками дыма над крышами домов.

С потолка свисали две кованые люстры, крупные, с металлическими рожками, на которых горели лампы. Свет они давали тусклый, ровный, потому как слишком яркое освещение было бы здесь неуместно.

В дальнем углу, над камином, в котором едва тлели угли, висел выцветший щит, на котором нашлись знакомые символы: дубовые листья, медвежья голова. Щит казался старым, но он был на месте, как свидетель из прошлого.

В самом центре зала стоял длинный массивный стол из тёмного дерева, отполированное руками и временем. За ним расположились одинаковые тяжёлые кресла с высокими спинками. Перед каждым местом на столе были закреплены аккуратные таблички с именами членов Совета, выведенными чёрными буквами на светлом металле.

Чуть поодаль, ближе к столу, возвышалась простая, но добротная, выкрашенная в тёмный цвет разборная трибуна. Перед ней, прямо на полу, был начерчен круг с едва заметными узорами по периметру. Но стоило взглянуть внимательнее, и можно было различить тонкие символы, сплетённые в кольцо, как будто защищающие или сдерживающие что-то важное.

Я остановился у порога, молча разглядывая всё это. Зал Совета встретил меня ожиданием.

Осипов, судя по имени на табличке, сухощавый, с холодным, пронизывающим взглядом — пригласил меня к одному из свободных кресел лёгким, почти ленивым жестом. Я молча подошёл и занял место. Под спиной ощущалась плотная обивка, и на секунду кресло показалось мне слишком большим, чужим, как будто всё здесь не мое.

«Еще не мое», — отозвалось в сознании.

В зал вошли двое служителей Синода. Один — пожилой, с прямой спиной и строгим взглядом из-под седых бровей. Второй был помоложе, с тетрадью под мышкой и свитком в руках. Их появление вызвало лёгкое волнение: несколько советников переглянулись, кто-то шевельнулся в кресле, а Осипов нахмурился.

Старший жрец не стал долго медлить. Он прошёл к столу, склонил голову и положил на гладкую поверхность свиток с печатью:

— Доклад, — сказал он спокойно. — С благословения Синода мы наблюдали за обрядом преемственности. Всё прошло в полном соответствии с древним порядком. Подтверждаем: сила рода признала Николая Арсентьевича Медведева как наследника великокняжеской крови.

Младший служитель поставил рядом с подписью печать. Щелчок сургуча прозвучал неожиданно громко.

— Нарушений не выявлено. Внешнего давления не оказывалось. Подкупа не зафиксировано. Обряд совершен по собственной воле мастера Медведева, — добавил старший, оглядывая собравшихся в зале. Голос был негромким, но твёрдым.

Я почувствовал, как у некоторых советников исчезла напряжённость с лица, но Осипов остался неподвижен. Он выпрямился, не глядя на бумагу.

— Совет принимает отчёт, — произнёс он наконец. — Благодарим за службу.

Синодники молча кивнули, почти синхронно, и столь же безмолвно покинули помещение, как и вошли. Двери за ними закрылись.

В зале на мгновение повисла тишина. А затем Осипов пристально взглянул на меня. Его взгляд стал чуть менее цепким, но в голосе прозвучала всё та же подчеркнутая вежливость:

— Совет признаёт ваши полномочия. Но я должен уточнить: Вы прибыли к нам без цели обмануть или использовать свое положение ради выгоды?

— Все так, — ответил я и слегка нахмурился.

— Вы не исполняете чужую волю?

— Только свою, — уверенно произнес я, и в этот момент позади вновь распахнулась дверь.

— Да что же такое. Не зал Совета, а проходной… — голос Осипова затих, а сам он внезапно побледенел.

В помещение, будто подхваченная порывом ветра, ворвалась старуха. На ней был выцветший плащ, по краям обтрепанный, а в руке она держала длинный, исцарапанный временем посох. Она двигалась быстро, но не суетливо. Судя по лёгкости движений, она была далеко не дряхлой, но стоило ей откинуть капюшон, как стало ясно: ей много лет. Лицо сухое, острое, с сетью морщин, будто вырезанное из старого дерева. Взгляд тяжёлый, цепкий, с той усталой ясностью, которая появляется только у тех, кто прожил слишком многое— Ты не имеешь права врываться сюда! — взвился Осипов, резко вставая со своего места.

Старуха не обратила на него внимания. Подняла посох, постучала им о плиту — звук глухо разнёсся по залу. Затем приложила палец к губам и произнесла:

— Мол-чать, — по слогам, спокойно, но так, что в голосе не осталось места для спора.

Она осмотрела собравшихся с какой-то горькой насмешкой и добавила, всё тем же холодным, ровным голосом:

— То, что я не состою в вашем Совете, вовсе не означает, что у меня нет прав. Их у меня куда больше, чем у вашего небольшого собрания. Просто я давно уже выросла из детских игр во власть.

И замолчала. В зале наступила тревожная тишина. И я, сам того не желая, почувствовал, как сжал кулаки.

Она оперлась на посох, будто бы и правда немного устала. Или просто хотела дать себе паузу. Подняла голову и медленно провела взглядом по столу, словно старая учительница, решившая проверить, кто из учеников прогуливал урок. Почти все сидящие тут же отвели глаза, делая вид, что внимательно изучают столешницу.

— Какой милый мальчик, — сказала она с легкой улыбкой и, наконец, посмотрела прямо на меня. — И как на нашего покойного князя похож. У того, правда, нос был длиннее. И в плечах он был поболе…

Женщина театрально развела руки в стороны, будто показывая размер лодки, а не человека. Жест вышел широким, почти величественным. И сама же не сдержалась, хихикнула — звонко, по-девичьи. Затем, не торопясь, заскользила ко мне по залу, шагая удивительно мягко, будто не касалась пола.

Я не встал, не двинулся с места. Не из упрямства, просто подумалось: а зачем? Сомневаюсь, что у неё в рукаве спрятан нож, и вряд ли она пришла меня уговаривать. А значит, пусть идёт. Посмотрим чего хочет.

— Скажи мне, мальчик, ты на самом деле княжеской крови? — с прищуром спросила она, наклоняя голову набок, как сова на ветке.

— Как оказалось — да, — подтвердил я, сам не вполне понимая, к чему ведет этот разговор.

Впрочем, несмотря на всю странность ситуации, в стоявшей передо мной женщине было что-то… чертовски любопытное. Она едва доставала мне до плеча, сухая, как старая лиственница, но с какой-то крепкой, несломленной осанкой. Волосы — седые, почти серебряные, собраны в длинную, растрепанную косу, в которой путались сухие листья, тонкие веточки и даже пара птичьих перьев. Как будто она нарочно не причёсывалась с весны.

Но больше всего запоминалось лицо. Морщинистое, с кожей, похожей на пергамент, но живое. Глаза так вообще казались будто бы не от неё — слишком яркие и молодые. В них искрилось озорство, как у девчонки, которая только что подложила лягушку в карман прохожего.

Я не сразу понял, что именно меня смутило. А потом заметил зрачки. Узкие, как у кошки, с серебристой, переливающейся, как вода на солнце радужкой. Но стоило пришлой моргнуть — и всё стало прежним. Она снова обрела человеческие черты. Да и взгляд ее был человеческим. Только вот уже не казалось, что передо мной просто старая дама с причудами.

— Нравлюсь? — прищурилась она, чуть склонив голову и, кажется, вполне осознанно позируя, будто старая актриса на сцене деревенского театра. Улыбка у неё была лукавая, взгляд испытующий. И, кажется, она в полной мере наслаждалась моим замешательством.

— Ещё не решил, — честно признался я. — Ты сначала накорми, напои, а потом спать уложи. И уж там и посмотрим.

Старуха на секунду застыла, точно не ожидала, что с ней станут флиртовать на полном серьёзе. Но затем губы её расползлись в довольной ухмылке, и она протянула с театральной интонацией:

— Какая прелесть…

А после вдруг расхохоталась. По-настоящему. Запрокинув голову, залившись таким оглушительным, раскатистым смехом, что у меня заложило уши. Казалось, этот смех прошёлся по залу, пробежался по витражам, и даже стены под ним натянулись от напряжения. В какой-то момент показалось, что стекла покрылись тонкой сетью трещин. Но, возможно, это была просто игра света.

— Прямо как твой дед, — выдохнула она, чуть отдуваясь и вытирая слезу с уголка глаза. — Тот тоже хотел на постели отогреться. А я его в печь попыталась…

Она резко осеклась, прижала к губам ладонь, будто проговорилась.

— Рано тебе, мальчик, знать такие истории, — мягко добавила она, уже чуть тише. — Но ты хорош. Быть может… и будет толк.

Она развернулась резко, как будто её тело стало частью вихря, и уставилась на Осипова. В зале повисла напряжённая тишина. Председатель Совета словно окаменел под её взглядом — цепким, изучающим, немного насмешливым.

— Помяните моё слово, — С какой-то ленцой протянула она, — с этим парнем вы намучаетесь. И это хорошо.

— Для кого хорошо? — осторожно уточнила судья, не сводя с ведьмы взгляда.

Та медленно обернулась, и глаза её заблестели серебром.

— Просто… хорошо, — ответила она, и голос её вдруг изменился. Стал шелестящим, как сухая листва, перекатывающаяся по лесной тропе. — Но я довольна. И вам придётся с этим считаться.

Она не ждала вопросов. Не нуждалась в одобрении. Гостья бросила на меня хитрый взгляд, в котором смешались и озорство, и что-то тревожащее. Подмигнула, будто мы с ней были заодно.

И, не оглядываясь больше ни на кого, направилась к выходу.

— Не провожайте, — бросила она через плечо. — Я знаю дорогу. Я все дороги знаю. Даже те, на которых вы никогда не побываете…

Я продолжал смотреть ей вслед, в эту прямую спину, в драный плащ с пёрышками, в лёгкую походку, в которой не чувствовалось ни старости, ни усталости. И с каждым её шагом становилось всё понятней: перед нами прошёл не просто человек. А что-то… древнее. И очень уверенное в себе

Старуха исчезла за створками дверей, как будто её и не было. И в зале снова стало тише обычного. Слишком тихо.

— Кто это? — спросил я, вполне резонно, как мне казалось.

Ответом была тишина. Знатная, выстраданная коллективная пауза. Советники переглянулись, как ученики, которых застали за чем-то сомнительным, и теперь каждый надеялся, что выскажется кто-то другой. Желательно не он. Даже судья вдруг отвела глаза.

Осипов откашлялся. Чуть театрально, с лёгким наигрышем, словно бы решал вернуть беседу в прежнее русло. И заговорил в манере учителя, который только что сделал вид, будто ничего не произошло.

— Вы прибыли, чтобы принять присягу как регент Северского княжества?

— Да, — кивнул я, стараясь не закатить глаза.

— Тогда займите место в круге, напротив трибуны, — продолжил он, будто ничего и не случилось.

А я, про себя подумал, что в этом городе мне придётся научиться игнорировать странности с тем же мастерством, с каким Осипов умеет притворяться, что в зал не врывались ведьмы.

Он указал рукой чуть в сторону, и я направился туда. Мои шаги отдавались глухим звуком по плитам. Встал в центр круга, начерченного тонкими линиями.

Чувствовалось, как на меня смотрят. Не только члены Совета, но и тени в зале.

Судья в чёрной мантии величественно взошла на трибуну. Подол ткани тихо скользил по дереву ступеней. Она выпрямилась, сложила руки перед собой, и её голос прозвучал неожиданно ясно — глуховато, но твёрдо:

— Мастер Медведев, согласно традиции, вы приносите клятву перед Советом и подданными Империи и княжества Северска. Повторяйте за мной:

Женщина подняла ладонь, и голос её прозвучал отчётливо, размеренно:

— Я, Николай Арсентьевич Медведев, — произнесла она, делая паузу.

Я повторил, чувствуя, как каждое слово отделяет меня от прошлого.

— Клянусь честью и кровью, служить Северскому княжеству верно, и без утаек.

Я снова повторил — тихо, но твёрдо.

— Хранить порядок, блюсти закон, защищать слабых и оберегать границы между мирами.

Слова ложились в душу, как камни в основание фундамента.

— Не предать доверия, не возжелать чужого, не допустить раскола между жителями…

Я повторил. Спокойно. Даже не думая — просто чувствуя, что это правильно.

— Быть голосом разума в Совете, и мечом, когда слова не спасают.

Я кивнул сам себе, повторяя эту часть особенно ясно.

— И если нарушу клятву — пусть лес откажет мне в пути, земля не примет следа, а духи предков отвернутся от моего имени.

Последние слова отдавались внутри особенно тяжело. Но я проговорил их до конца, глядя прямо перед собой, не опуская взгляда. За спиной скрипнуло кресло — кто-то из советников пошевелился. Возможно, с удивлением. Или с одобрением.

Судья кивнула и произнесла:

— Клятва дана. Да будет она услышана — людьми, землёй и духами.

И в ту же секунду по кругу под ногами пробежал слабое, едва ощутимое колебание. Как будто сам Северск принял мои слова. Или хотя бы согласился выслушать.

Едва я произнёс последнее слово клятвы, судья чуть склонила голову набок. Ее глаза едва заметно сверкнули. Она тихо, почти шепотом, но отчётливо произнесла:

— Услышано.

Слово отразилось от стен, прокатилось по залу ровным, глубоким эхом. Никто не пошевелился — будто все в этот момент слушали не её, а саму землю под ногами.

Осипов поднялся с кресла, выпрямился. Голос его прозвучал всё так же сухо, почти отстранённо, но без насмешки:

— Совет княжества Северского признаёт Николая Арсентьевича Медведева временным регентом до утверждения Империей нового Великого князя.

Члены Совета почти хором, но без особого воодушевления, повторили фразу — как данность, как часть ритуала, который необходимо соблюсти. Некоторые кивали, кто-то смотрел в мои глаза, другие прятали взгляды. Я ни на кого специально не смотрел, а просто молча ждал, пока слова улягутся в зале.

Церемония завершилась.

Судья встала, поправила складки мантии. Жандарм, тот самый, что вначале показался мне зверем в человеческом обличье, коротко кивнул. Они вместе, не оглядываясь, покинули зал.

Я вернулся к креслу. К тому самому, что теперь, судя по всему, принадлежало мне. Сел медленно, стараясь не шуметь, не выдать дрожь в теле.

Глава Совета заговорил первым. Его голос звучал с напускной вежливостью, за которой угадывалось раздражение:

— Князь Медведев, мы рады приветствовать вас в этих стенах. Вы прибыли в непростое время. Ваш дядя, при всём уважении, оставил княжество в весьма… удручающем состоянии.

Он выдержал паузу, словно давая мне возможность осмыслить сказанное, а затем, не дожидаясь ответа, продолжил:

— Как вы понимаете, основным источником пополнения местного бюджета является продажа всяческих… безделиц.

— Наша продукция считается лучшей в округе! — вдруг горячо перебил его мужчина с окладистой бородой. Его голос прозвучал резко, как удар молота по наковальне.

Осипов поморщился, но сдержался:

— К мастеровым-кузнецвм нет никаких претензий, мастер Климов. Я признаю ваш вклад. Но при всём уважении, этого мало. Мы не можем строить стабильную экономику на ремесле и продаже амулетов в лавках. У нас отсутствуют крупные производства, переработка сырья, у нас… — он тяжело вздохнул, — даже система логистики устарела лет на пятьдесят.

— Каких безделиц? — спросил я, спокойно, но внятно, перебивая нарастающий спор. Хотелось ясности, без обходных формулировок.

Осипов чуть наклонился, словно обрадовался возможности развернуть тему:

— Круглый лес, налоги с кузнеческих мастеровых, отчисления гильдии купцов. Порт, который, как вы, наверное, уже знаете, дышит на ладан. Налоги с рыбацких деревень, охотничьи сборы и есть те самые «безделицы», на которых пока держится бюджет княжества. Но, сами понимаете, этих денег едва хватает, чтобы покрыть базовые нужды: охрану границ, содержание дружины, инфраструктуру, субсидии поместным, дороги, просеки, мосты…

Он помолчал, словно давая словам осесть. Затем продолжил:

— А ведь мы даже не говорим о развитии. У нас богатейший край. Здесь есть леса, полезные ископаемые, чистая вода, земля. Компании из столицы уже выстроились в очередь, чтобы получить право на освоение этих территорий.

Я нахмурился:

— Почему мы не можем делать это сами?

Осипов развёл руками, голос его стал чуть мягче, почти снисходительным:

— Потому что на это нужен большой капитал, князь. Инвестиции, оборудование, обученные кадры. У нас нет своих крупных мануфактур и банков. Только хозяйственные артели и мастера. Никто из них не потянет разработку. Зато, — он кивнул в сторону массивного шкафа, — в Совете лежит целая папка с щедрыми предложениями от солидных домов. Новые дороги, рабочие места, налоги в казну. Город оживет. Люди перестанут уезжать. Княжество больше не будет числиться как «вымирающее региональное образование».

Он вновь помолчал, а потом добавил, уже с оттенком упрёка:

— Ваш дядя отказывался даже обсуждать это. Говорил, мол, «так не по-нашему». Но теперь… — он развёл руками, не договарив, но посыл был ясен.

Теперь слово за мной.

Я поднял руку, призывая Осипова не продолжать:

— Хорошо. Мы обязательно вернёмся к этому вопросу и рассмотрим его на голосовании. Но прежде я хочу увидеть полный отчёт о текущем состоянии дел. До последней копейки. Мне нужно понимать, чем живёт княжество и с какими трудностями сталкиваются его жители. Без прикрас, без витиеватых формулировок. Только факты.

На несколько мгновений в зале повисла тишина. Осипов, не опуская взгляда, чуть поморщился — быстро, почти незаметно, но я всё же уловил эту реакцию. Видимо, рассчитывал, что молодой регент будет больше слушать, чем спрашивать.

Старосты и мастеровые переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то похожее на удивление, вперемежку с интересом. Кто-то из купцов тихо откашлялся.

— Это займёт какое-то время, мастер регент, — ровно, но с тугим нажимом произнёс Осипов. — Но ваша воля — закон. Мы соберём нужные данные. Вы получите отчёт.

Он слегка склонил голову, обозначая согласие. Я в ответ коротко кивнул, не добавляя ничего. Отчего-то я подумал, что старуха могла быть права — со мной не будет просто.