Глава 13 · Княжеские заботы

Стало ясно, что заседание на этом должно закончиться. Все расслабились, стали переглядываться, обмениваться вежливыми улыбками. Но мне виделось, что выражение лиц некоторых членов Совета было таким, будто они сделали неудачную ставку и теперь пытаются быстро пересчитать шансы. И поэтому продолжал сидеть в кресле, чтобы оценить обстановку.

Осипов, глава Совета, собирал бумаги аккуратно, с таким видом, будто всё прошло строго так, как и задумывалось. Хотя я почти не сомневался, что план у него был совсем иным. Он не ожидал от меня ни рвения, ни твёрдости, и уж точно не рассчитывал, что Синод поддержит меня настолько однозначно. В какой-то момент даже показалось, что он хотел сделать из сегодняшней церемонии демонстрацию моей декоративности — временного регента на коротком поводке. Только вот все пошло совсем не так.

Слова Синода, их подтверждение права крови, которое давало мне власть, неожиданно изменили тон всей встречи. Несколько человек из Совета явно растерялись — кто-то даже взглянул на меня с новым вниманием, не то осторожностью, не то с лёгкой опаской. А уж визит той старухи… Это было что-то особенное.

Она появилась, как ветер. И ушла так же. Сказала ровно столько, чтобы зародить в голове одну мысль: «эта женщина знает больше, чем говорит». Только вот никто не спешил объяснять, кто она такая. Хотя, думаю, Морозов будет более словоохотлив.

С каждой минутой я всё больше понимал: в этой истории я не просто человек, оказавшийся не в то время и не в том месте. Я часть плана. Только вот чьего? И какую роль мне отвели — игрока или фигуры, которую собираются убрать с доски при первом удобном случае — пока оставалось под вопросом.

Наконец, Осипов негромко откашлялся, но с тем оттенком демонстративной усталости, который обычно используют, чтобы подчеркнуть: разговор затянулся.

— Прошу простить, мастер-регент, — произнёс он, выпрямляясь в кресле. — Но у Совета есть неотложные дела помимо заседаний. Поэтому…

Осипов говорил ровно, с вежливой миной. Всё в его тоне — и лёгкий кивок, и чуть приподнятые брови — намекало: у нас, мол, еще остались серьезные государственные дела, а не игры в новую власть можно оставить на потом. Я не сомневался — он хотел завершить всё на своих условиях.

Но я не дал договорить.

— Хорошо, — сказал я, опуская ладонь на подлокотник удобного кресла. — Тогда давайте на сегодня закончим. И назначим следующее заседание на…

Я сделал паузу, задержал взгляд на нём. В комнате повисло натянутое молчание. Несколько членов Совета заметно напряглись, кто-то чуть сдвинул бумажку, кто-то выпрямился. Осипов не заставил себя ждать.

— Вторник следующей недели, — с готовностью подсказал он, даже с лёгким намёком на расположенность. — В это же время, если для вас не слишком рано.

— В самый раз, — отозвался я чуть жёстче, чем собирался. — Не стоит считать, что столичная жизнь сделала из меня изнеженного аристократа, который спит до обеда.

В ответ он чуть приподнял уголки губ, изображая вежливость.

— Приятно знать, — произнёс глава Совета, опуская взгляд в бумаги. Тон был обтекаемый, почти нейтральный, но в нем слышался холод, как в воде лесного ручья.

Больше никто ничего не добавил. Люди молча начали подниматься из-за стола и направляться к выходу. И я вдруг понял — пока что ни один из них не принял меня по-настоящему. Они пришли посмотреть. Прицениться. Может быть, дождаться, когда я признаю власть Совета и оступлюсь. Или пока ветер не переменится. И регента не заменят на другого, более удобного князя.

А ветер здесь, казалось, знал, когда дуть в спину, а когда в лицо.

— И я очень надеюсь, что вы лучше подготовитесь в следующий раз, — заключил я ровно, с лёгким намёком на разочарование, который не требовал особого слуха, чтобы быть услышанным.

Осипов на мгновение замер, как человек, которому только что подложили подушку, но внутри оказался не мягкий, удобный пух, а кирпичная крошка.

— Что? — переспросил он, будто надеясь, что ослышался. Даже чуть привстал со своего кресла. Но уже в следующую секунду лицо его приобрело выражение благодушия — то самое, которым обычно прикрывают досаду и попытку быстро перевести разговор в более комфортное русло.

Только вот меня обмануть ему не удалось.

Осипову не хватало главного: выдержки. Той, которой Гаврила, например, владел в совершенстве. Мой старый домоправитель мог стоять с лицом выбеленной стены, даже если разгорался скандал вселенского масштаба, а земля под ногами была готова вот-вот провалиться в Преисподнюю, на лице слуги не дрогнул бы ни один мускул. Лишь в уголке глаза что-то чуть темнеет — и ты уже понимаешь, что тебя мысленно внесли в список непозволительно шумных.

А Осипов… Осипов был хорош, но явно не из этой школы.

— К следующей встрече подготовьтесь лучше, — уже мягче, по-соседски посоветовал я. — Очевидно же: вы не рассчитывали на серьёзный разговор. И, как следствие, просто потратили моё время впустую.

Я чуть наклонился вперёд, будто собирался доверительно поделиться чем-то важным, и, не меняя тона, добавил:

— Понимаю, в провинции неспешность в ходу. Да и некоторая леность, пожалуй, считается добродетелью. Привычка, наверное. Но всё же, от главы Совета я, увы, ожидал большего.

Он не шелохнулся. Только стиснул рукояти кресла, а веко дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Но я заметил.

— Уж какой-никакой отчёт вы должны были приготовить, — продолжил я с вежливой, почти снисходительной улыбкой. — Хоть схематичный, хоть черновой. Хоть два слова, написанные на салфетке. Странно, что мне приходится это пояснять. Но… кому-то же надо.

Пауза, в которой можно было услышать, как шевелится пыль на краю стола. Справа кто-то кашлянул, словно случайно.

Я откинулся в кресле, не торопясь, будто тема была исчерпана, но воздух в зале оставался натянутым. Осипов молчал, но я видел, как он закипает. Не от возмущения, нет. От просчёта. Глава Совета точно рассчитывал на другого регента. На другиой темп разговора, и на другую тональность. Но получил холодный отпор. И ничего не мог с этим сделать.

И вот тогда я понял: впервые за всё время он действительно меня услышал. Не просто выслушал, а именно услышал. И, быть может, даже увидел.

Я развёл руки в стороны — не театрально, а так, чуть устало, будто пытался донести простую мысль: брать лишнее на себя я не хочу, но, видимо, опять придётся. И всё это под вежливой миной, с той самой интонацией, что у нас в семье использовалась в разговоре с особенно занудными знакомыми.

Осипов, похоже, собирался вставить ещё что-то, может, какое-то «пожелание плодотворного сотрудничества», но я не дал главе Совета опомниться. Резко встал из-за стола. Стул скрипнул в тишине, и звук показался громче, чем был на самом деле.

— Раз мы закончили на сегодня, то все могут быть свободны, — произнёс я тоном, которым мой отец в детстве объявлял конец семейным праздникам. После этой фразы даже торт не радовал. Всё внутри сжималось — и не от страха, а от безнадёжного понимания, что веселье кончилось. Надолго.

Последнее слово осталось за мной. И пусть оно прозвучало просто, но холод в нём был точен, как кромка стекла.

Но никто не двинулся. Ни один человек не потянулся к папке, не поправил бумаги, не вскочил с облегчением. Видимо, здесь по-прежнему действовал негласный порядок: зал покидает сначала князь. Потом все остальные, с разной степенью демонстративности.

Я на миг задержался, скорее для вида. Неспешно поправил ворот пиджака, провёл ладонью по волосам, будто проверяя, не встопорщились ли. Это была давняя привычка родом из тех времён, когда мать заставляла нас с Мариной быть «опрятными, как положено аристократам». Потом спокойно шагнул к дверям. Не слишком быстро, но и без показной важности. Просто как человек, который был здесь хозяином.

Спину мне сверлили взгляды. Тяжёлые, изучающие, разные. Кто-то смотрел с осторожностью. Кто-то — с холодным интересом. Но один взгляд жёг. Прямо, без прикрас, откровенно. Враждебный, как непрошеный сквозняк в старом доме.

Я не обернулся.

Возможно, я и правда не умел править. Не знал, как говорить громко, чтобы слышали все, и с горящим взором вести за собой людей. Но врагов… их я чувствовал безошибочно. С первого взгляда, с полуслова. Это было у меня в крови. Может быть, именно этой частью я и пошёл в покойного дядюшку. В его записях было о том, что он тоже редко ошибался в людях — особенно в тех, кто хотел ему навредить.

Наверное, именно это больше всего и бесило моего отца. Потому что я не стремился никому нравиться. Просто шел своей дорогой — той, на которой легко не будет. Но, по крайней мере, я по ней шёл сам.

* * *

Морозов ждал меня у дверей, будто надеялся, что я выйду другим человеком, чем тем, каким вошёл. Он стоял с прямой спиной, но с напряжённой челюстью.

— Как прошло первое заседание, мастер-регент? — спросил он с попыткой сохранить нейтралитет, но голос его выдал — нервничал.

— Неплохо, — отозвался я, направляясь к выходу. — Но это если в общем. А в частности… дела у Северска, мягко говоря, удручающие. И это понимаю даже я. Человек, который ещё недавно волновался, правильно ли подписал дипломную работу.

Морозов чуть скривился.

— Вы про источники доходов для казны? — уточнил он, будто хотел убедиться, что худшее я уже увидел.

Я кивнул и толкнул дверь. За ней хлынул прохладный воздух — с запахом влажных досок и далёкого дымка. На крыльце было пусто. И очень тихо.

— Княжество не развивается, — не оборачиваясь произнес я. — Нет рабочих мест, инфраструктуры и перспектив. Как следствие, люди уходят. А те, кто остаются, либо уже махнули рукой, либо ждут чуда.

Сделал шаг вперёд, спустился на нижнюю ступень, задержал взгляд на голубом небе. Солнце казалось нарисованным среди белоснежных облаков.

— Можно, конечно, обратиться в канцелярию Императора. Попросить повышенное финансирование, расширение программ, инициатив, — продолжил я. — Только за всё это надо будет отчитываться. Под роспись, с цифрами и с результатами.

Морозов подошёл ближе, но не стал перебивать. Он слушал, а я вдруг почувствовал, что говорю не только для него. А скорее, чтобы самому уложить в голове: куда я, собственно, попал. И с чего теперь начинать этот ремонт рухнувшего дома.

— Мне кажется, — сказал я тише, — мы все здесь немного живём на честном слове. На памяти о том, что когда-то было лучше. И на вере, что само не развалится. Только вот вера — штука тонкая. Если на неё долго опираться, она рассыпется в пыль.

Воевода не ответил сразу. Лишь вздохнул — тяжело, но как человек, который это уже знал. И который ждал, когда я сам к этому дойду.

Морозов галантно открыл передо мной дверцу машины, слегка кивнув. Я молча сел в салон. Воевода обошёл авто, занял место водителя и завёл двигатель. Машина вздрогнула, как будто тоже просыпалась после долгой дремы.

— Это всё решаемо, князь, — произнёс воевода, глядя вперёд, но с такой интонацией, будто хотел глянуть мне в глаза. — Сейчас вам нужно решить ещё один вопрос. Тем же занимался ваш предшественник.

— Хорошо, — отозвался я коротко. Не потому, что не хотел говорить, просто уже начинал уставать от подвешенных фраз без конкретики. Каждый здесь, похоже, считал нужным дозировать информацию, как яд — каплями.

— Есть какие-то пожелания по поводу обустройства в поместье? — уточнил Владимир после небольшой паузы, немного сменив тон на более практичный.

— Мне нужен секретарь, — сказал я, не поднимая глаз. — Постоянно. Желательно, чтобы жил в поместье и был на связи всегда. Даже ночью. Особенно ночью.

На секунду воцарилась тишина. Я отметил про себя, что Морозов никак не прокомментировал слова про «особенно ночью», и это, в общем-то, насторожило сильнее, чем если бы он переспросил.

— И… — продолжил я, прикрыв глаза. — Надо нанять экономку. Не домоправителя, не управляющего, а именно экономку. Такую, которая умеет вести хозяйство, разруливать текущие вопросы и не теряется, когда дружина требует то каши, то спирта, то чистого белья. Чтобы не ко мне с этим шли, а к ней. А она — ко мне, если что-то серьёзное.

Воевода кивнул.

— Если можно, найдите такую, чтобы не боялась, — продолжил я. — Ни привидений, ни дружины, ни меня.

— Это будет не так просто, — усмехнулся Морозов, но негромко, почти про себя. — Но попробуем. У нас тут женщины стойкие, чем попало не испугаешь.

— Ну вот и славно, — кивнул я. — Кстати, а где живут дружинники?

— Есть небольшая пристройка. Казарма. Готовят сами. Себя же обстирывают, беспокоятся о печи…

— Нужно, чтобы бытом они не занимались, — перебил я. — Я проверю условия их проживания и потом об этом поговорим отдельно.

Морозов повернулся ко мне, будто не поверил ушам и вопросительно поднял бровь — чуть слишком резко, как человек, привыкший к предсказуемым ответам, но вдруг получивший что-то с подвохом.

— Зачем? — спросил он, не раздражённо, но явно сбитый с толку. Словно хотел добавить: «Так ведь никто не делает».

Я пожал плечами, глядя вперёд, на дорогу, что неспешно петляла между домами.

— Потому что дружина по закону находится на попечении князя, — ответил я спокойно. — А значит, и забота о ней на мне. Неплохо бы создать бойцам человеческие условия. Кровать, еда, место для отдыха. Нет, если вы против…

Сделал вид, что говорю это в полушутку, но в голосе намеренно оставил паузу. Достаточно долгую, чтобы тот, кто слушает, успел напрячься. Морозов, правда, напрягаться особо не стал. Только усмехнулся уголком губ, будто почувствовал, что я поддел его — мягко, но с прицелом.

— Нет, что вы, — покачал головой он. — Не против. Просто… неожиданно как-то.

Я кивнул. Не потому, что хотел поддержать. Просто слишком хорошо понял эту «неожиданность». Видимо, тут не привыкли, чтобы о людях думали наперёд. Обычно — когда уже поздно и кто-то заболел, ушёл или ушёл насовсем.

Машина между тем петляла по узким кривоватым ухабистым улицам. На перекрёстках старые фонари склонялись друг к другу, как заговорщики.

Каждый думал о своём. Я — о том, во что вляпался и как теперь из этого лепить что-то рабочее. Морозов, наверное, пытался понять, кто я такой и с какой стати мне вздумалось делать всё не так, как было до меня. Может быть, он даже пытался прикинуть, сколько у меня продержится запал.

Я тоже не знал. Но пока он был — надо было что-то менять. Пусть с малого.

— Как вам Совет, князь? — нарушил тишину Морозов.

— Сложно сказать, — ответил я. — Большинство мне показалось ушлыми людьми, которые думают в первую очередь о себе. Ну, кроме мастеровых и старост. Но это первое мнение.

Воевода усмехнулся, но не стал комментировать мои слова.

— Хотя Осипов говорил про предложения промышленных организаций, — продолжил я. — Можно их рассмотреть.

Владимир покачал головой:

— Они не приживутся здесь, мастер. И по итогу мы будем должны много денег, которые эти промышленники у нас отсудят. Вы говорили про проекты, на которые выделит деньги Император…

Я усмехнулся:

— Это так не сработает, мастер Морозов. У крупных промышленников есть друзья, которые сидят очень высоко. Канцелярия не подпишет проекты, сославшись на частные инвестиции. Плюс большая часть налогов со столичных компаний уйдет в столицу. То есть, Петербург получит деньги без вложений. А если мы будем упираться и не пускать сюда столичные капиталы, нам будут создавать проблемы. Промышленники, а может быть, и государевы люди.

— Это для нас дело привычное, — спокойно произнес воевода. — И всегда мы решали их сами.

— Проблемы бывают разные, — ответил я. — А у моего предшественника наверняка были друзья в столице, которые помогали ему эти проблемы решать. Я таких, увы, завести не успел.

— Не переживайте, князь, — успокоил меня Владимир. — Поверьте, здесь есть куда более серьезные вопросы, чем промышленники.

— Не сомневаюсь, — ответил я. — Но вопрос с пополнением казны нужно решать. И делать это срочно.

Морозов промолчал. Пейзаж за окном машины сменился. Малоэтажные дома пригорода мелькали все реже, а через несколько километров потянулся сплошной лесной массив.

— К слову об Осипове… Что он за человек? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. Без нажима. Будто между делом, хотя на самом деле каждое слово подбирал с осторожностью.

Морозов не ответил сразу, будто нарочно выдержал паузу. Словно проверял: действительно ли хочу знать или просто так, из вежливости спрашиваю.

— Привык всё держать под контролем, — наконец произнёс он. — В Совете давно. Возглавляет его уже лет двадцать, если не больше. Считается в городе важной фигурой. К его слову прислушиваются. Хотя не всегда охотно.

— А кем его считал мой дядюшка? — прищурился я, не скрывая любопытства. Вопрос был с подвохом, и мы оба это знали.

Морозов бросил на меня короткий взгляд через зеркало заднего вида. И к моему удивлению, в нем скользнуло что-то вроде уважения — лёгкое, но отчётливое. Будто я только что задал правильный вопрос.

— Не любил его старый князь, — сказал он после паузы. — Считал, что Осипов слишком ушлый. Всё пытался навязать Северску новый курс. Реформы, проекты, экономические обновления… Только вот всё это — с оглядкой на столицу. Под копирку, как у них. А князь считал, что нам такой путь не подходит.

— Нам… — повторил я, почти шепотом. Это слово зацепилось внутри. Оторвалось от общего фона.

Я медленно повернул голову к окну. За стеклом проплывали беленые домики, невысокие заборы и стройные деревья.

«Нам». Интересная формулировка. Не «им», не «здесь», не «людям Северска». А именно нам. Включая себя. Возможно, даже меня.

И всё же в этом «нам» чувствовалась хрупкость. Как будто Морозов сам не до конца был уверен, стоит ли меня в него вписывать. Или пока оставить за скобками — на всякий случай. Вдруг уеду. Не приживусь, или того хуже.

— Думаю, что неприязнь к этому человеку передалась мне по наследству вместе с титулом, — пробормотал я– Да и сам я, похоже, не сумел произвести на Осипова должного впечатления.

Хотя, если быть совсем честным, и не особенно старался. Иногда человеку хочется понравиться, иногда — быть понятым, а иногда достаточно, чтобы собеседник понял, что договориться не получится.

Владимир хмыкнул, и в этом звуке прозвучала почти тёплая нотка — как будто мы оба, пусть ненадолго, оказались в одной лодке.

— Неужто насыпали ему соли на хвост? — усмехнулся он, не отрываясь от дороги. — Ваш дядюшка, знаете ли, частенько выводил этого прохвоста из себя. У бедолаги аж глаз дёргался при одном виде князя.

Я чуть улыбнулся, невольно представив эту сцену: осанистый старый князь, холодный взгляд, ни одного лишнего слова — и Осипов, который пытается держать лицо, но не может справиться с собственным веком. Мелочь, но красноречивая.

— Приятно знать, что есть в роду преемственность, — пробормотал я, больше себе, чем Морозову. — Хоть в чём-то.

Машина чуть подпрыгнула на выбоине, и мы оба одновременно взглянули на дорогу, будто пытаясь не рассмеяться слишком явно. Напряжение спало. Не исчезло, но стало чуть легче дышать.

А про себя я подумал, что если уж Осипов и вправду дёргается при виде князей, то впереди нас ждёт весёлая история. С нервами, с недоговорённостями, с попытками расставить ловушки. Только вот я — не дядюшка. И правила, возможно, тоже немного изменились.

— А та старуха, которая заходила в зал, — вдруг вспомнил я, как будто мысль сама вынырнула из глубины, с лёгким шорохом шерстяного плаща.

— Какая? — резко, похолодевшим тоном спросил Морозов. Так спрашивают, когда уже поняли, о ком речь, но очень надеются, что ошиблись.

— Она пришла сразу после синодников, — уточнил я. — Странная. С посохом, в плаще, как будто из вороньих перьев. Смотрела, словно насквозь видит. Не производила впечатление буйной, если честно.

Машина чуть дёрнулась, и Морозов сжал руль чуть крепче.

— Она была в зале? — спросил он слишком громко. Откашлялся, будто пытался проглотить лишнее слово. Или страх.

Я нахмурился и повернулся к нему, уже чувствуя, что эта история не будет простой.

— Вы же стояли у входа, — напомнил я. — Не могли её не заметить. Она не из тех, кто сливается с интерьером.

Морозов смотрел вперёд, но взгляд был расфокусированным.

— Что она вытворила? — уточнил он. — Наверняка вела себя вызывающе. Может, даже грозила? Или прокляла? Она это любит.

— На удивление — нет, — пожал я плечами. — Мне она показалась вполне… адекватной. Спокойной. Даже вежливой. Да, странная. Да, говорила загадками. Но без криков и танцев с бубнами.

Морозов отреагировал так, словно я только что сообщил, будто из леса пришел медведь, который начал читать стихи.

— Ягиня? Адекватной? — почти поперхнулся воевода. — Да она даже когда спит, каверзу какую-нибудь вынашивает. Это у неё в крови. Не удивлюсь, если прямо сейчас где-нибудь на вашем затылке зреет проклятие средней тяжести. А вы говорите — «вежливая».

Владимир покачал головой и нервно провёл рукой по подбородку.

— Небось ещё и провоцировала. Она это умеет. То доброй прикинется, то немощной. А потом — бах, и кто-нибудь неделю с жабьим голосом ходит. Или кошмары. Или черепицу с крыши сдувает, когда что не по ней. Эта ведьма у нас на особом счету. С ней придется считаться.

— Нет, ну… — я чуть улыбнулся, — кошмаров пока не было. Хотя, может, они отложенные, с эффектом замедленного действия.

Морозов не засмеялся. Только вздохнул и глухо пробормотал:

— Надо будет съездить к ней.

Я посмотрел в окно. Лес на горизонте казался ближе, чем был. И мне внезапно подумалось, что старая женщина в чёрном плаще всё ещё не спеша идёт где-то рядом, по краю дороги, и внимательно слушает.

Машина мягко свернула с шоссе на просёлочную дорогу. Под колёсами захрустели мелкие камешки, и я по инерции приготовился к привычной тряске — той, что выбивает из позвоночника весь столичный гонор. Но, к моему удивлению, дорога оказалась вполне приличной. Не разбитая, не изрытая колеями, не из тех, где каждую лужу приходится преодолевать, как водную преграду в детской сказке.

— Смотрите-ка, — пробормотал я. — А я уже было собрался пугаться.

Местность вокруг была тихой. Поля с зеленой травой, частые деревья, пушные кусты. Вдали маячили ряды по-праздничному белых рубленых домов.

Машина остановилась у края одной из таких деревень. Морозов заглушил двигатель, и сразу стало слышно, как потрескивают ветки где-то в ближайшей чаще. Воевода повернулся ко мне, всё ещё сидя за рулём:

— Прибыли, князь, — произнёс он. — Дальше придётся сменить транспорт.

В его голосе было что-то едва заметно торжественное, как у человека, который готовит сюрприз, но сам не до конца уверен, как вы на него отреагируете.

Он открыл дверь и вышел из авто. Я задержался на пару секунд, вздохнул и тоже покинул машину, прикрыв за собой дверцу.

Морозов уже шагал ближайшим домам. Оглядываясь по сторонам, я последовал за ним.

У крайнего от дороги строения нас уже ждали. Мужчина лет пятидесяти стоял у ворот, прислонившись к столбу, с видом того, кто и рад гостям, и при этом не прочь, чтобы они задержались не слишком надолго. Как только мы подошли ближе, он улыбнулся — широко, по-сельски искренне — и вышел за калитку навстречу нам.

— Добрый день, мастер Морозов, — начал он, кивнув с уважением, а потом перевёл взгляд на меня. — А кто это с вами? Чай, кого-то путевого себе в подсобники нашли?

Морозов, не сбавляя шага, коротко представил:

— Это новый князь. Николай Арсентьевич Медведев.

— Регент, — поправил я его, спокойно.

Мужчина заморгал. Глаза его округлились так, будто он внезапно понял, что держал в руках не ветку, а спящую змею.

— Ох, мать… — вырвалось у него прежде чем он успел прикусить язык. Мужчина спохватился и торопливо добавил: — Прощения прошу, мастер-князь. Я-то по скудоумию, подумал, что мастер Морозов нового помощника нанял. Упаси, чуть было большей глупости не ляпнул. Простите, ежели чего.

— Ничего, — ответил я с лёгкой улыбкой

Ситуация напоминала старую комедию положений: одет я был по скромному, на князя не тянул, да и лицо у меня, по мнению сестры, «слишком мягкое для управленца». Возможно, если бы я стоял с табличкой «князь», и то бы сразу не узнали.

Мужчина почесал затылок и улыбнулся снова — теперь с чуть большей теплотой.

— Ну, коли вы не обиделись, то добро пожаловать, мастер-регент. У нас здесь тихо, но… бывает по-разному. Не скучайте, в общем.

— Спасибо, — кивнул я. — Я как раз за этим и приехал. Чтобы посмотреть, как у вас бывает.

Он хмыкнул, а Морозов тихо фыркнул, будто мысленно зачёл мне плюс за ответ.

— Вы на дальнюю заимку? — уточнил мужчина, понизив голос, как будто речь шла не о месте, а о каком-то полупридуманном направлении.

— Да, — подтвердил Морозов.

Хозяин дома не стал расспрашивать дальше, только кивнул чуть более серьёзно и отворил ворота, жестом приглашая пройти:

— Проходите.

Мы ступили на подворье. Всё здесь было как-то по-настоящему: слегка перекошенный колодец, свежевыбеленные стены, на верёвке сушилось бельё, из окна пахло жареным луком и чем-то печёным — таким, что невольно захотелось задержаться хоть на полчаса.

Мужчина повёл нас к одному из строений в дальнем углу. Там, видимо, и хранился обещанный «другой транспорт». Двор был большим, за ним явно ухаживали: сложенные дрова под навесом, ровные грядки у забора, следы от лап — кошачьих, собачьих и, кажется, чьих-то совсем уж странных.

— Если не торопитесь, то милости прошу отобедать, — предложил хозяин, бросив взгляд в сторону дома. — Жена как раз стол накрыла. Всё своё, с полей. Ни специй заморский, ни маргарина, честное слово, — он осенил себя священным знаком.

Голос у него был добрый, почти тёплый. Как у человека, который привык принимать гостей и искренне расстраивается, когда те отказываются.

— Спасибо, — вежливо, но с лёгкой грустью поблагодарил Морозов. — Времени у нас, к сожалению, нет.

— Ну, тогда на обратном пути, — не стал настаивать мужчина. Сказал это так, будто надеялся, что к обеду мы всё же успеем. Потом развернулся и направился к сараю, возле которого крутились двое мальчишек, подростков лет по двенадцать. Один с рогаткой, другой держал в руке самодельную удочку.

— Открывайте ворота! — прикрикнул он.

Парнишки вздрогнули, будто их застали за каким-то важным бездельем, и тут же, позабыв игрушки, бросились к большим деревянным створкам. Те со скрипом распахнулись, и мальчишки торопливо юркнули внутрь.

Я невольно улыбнулся. В детстве я тоже бегал по двору с ощущением, что от скорости моей реакции зависит судьба целой империи.

— А вы как, князь, доберётесь-то? — с лёгкой тревогой спросил меня хозяин, покосившись в сторону сарая.

Я было открыл рот, чтобы заверить, что справлюсь, но Морозов опередил:

— Я проконтролирую.

Сказано было твёрдо, почти с профессиональным спокойствием, но мне показалось, что в этой фразе была не только забота. Там читалось что-то ещё — вроде «и сам не уверен, но если что, ловить буду».