Глава 14 · Хижина в лесу

Я кивнул и поежился от внезапного порыва прохладного ветра. Небо было чистым, но в самом воздухе оставалась лёгкая весенняя сырость, как будто погода ещё колебалась, не решаясь окончательно сдаться теплу.

Я обвёл взглядом двор. За невысоким деревянным забором простиралось большое ровное поле. Между тёмными бороздами уже показались первые ростки. Молодая зелень перекатывалась волнами от порывов ветра. И в этой дрожи, в мягком покачивании было что-то живое, будто земля дышала.

У самого забора сидели мужчина и мальчишка. Оба в простых рубахах, выцветших от солнца и вымазанных пылью. На головах были широкополые соломенные шляпы, тени от которых скрывали лица. Они сидели молча, будто отдыхали после долгой работы, вслушивались в то, как шумят растущие на поле побеги. Один жевал травинку, другой вертел в пальцах тонкий стебелёк. И казались они не просто крестьянами, а частью этого места.

Я смотрел на них и почувствовал, как от двоих тянется сила. Не обычная, а такая, какую я чувствовал от тех упырей, которые ночью атаковали поместье. Словно это были… не люди.

Заметив, что я смотрю на них, двое у забора обернулись. Старший прищурился, разглядывая меня с лёгким интересом, как человек, который не торопится делать выводы. Мальчишка тоже поднял голову, чуть наклонил её набок, будто хотел лучше меня рассмотреть. А потом старший неспешно прикоснулся пальцами к полям своей соломенной шляпы в приветственном жесте.

Морозов сдержанно склонил голову в ответ. Я почувствовал, как он незаметно шагнул вперёд, будто став между мной и этими двоими. И, немного подумав, я повторил его жест. Тоже склонил голову.

— Здрав будь, воевода, — тихо, но тепло начал Владимир.

— И тебе многих лет, — негромко ответил старший. Голос у него был хрипловатый, будто он долго молчал.

— Давно не виделись, Степан, — заметил Морозов

— У нас прописки нет, вот и стараемся на глаза не появляться, — хмыкнул молодой. В его голосе слышалась беззлобная насмешка. Он окинул меня цепким, чуть прищуренным взглядом, и я про себя отметил, что, глаза у него были ледяные, с прозрачно-голубым отливом. Цвета весеннего ручья, в котором еще плавают льдинки.

— Или нам и здесь не рады? — продолжил старший, и на этот раз его взгляд был обращён уже ко мне. Вопрос прозвучал вроде бы элементарно, но в нём чувствовалось что-то… весомое. Как будто он не просто интересовался, а испытывал.

Я чуть выпрямился, стараясь не выдать ни смущения, ни растерянности, и ответил спокойно, вспоминая строчку из дядькиного дневника:

— Мы всем рады, кто живёт по совести и соседей не тиранит.

Уголки губ Морозова приподнялись в подобии улыбки. Похоже, он узнал цитату и остался доволен. А Степан, заметив его реакцию, хмыкнул точно так же, будто зеркалил жест. Потом шагнул чуть ближе, встал, опираясь на посох, и глухо произнес:

— Жаль, старик не застал приезд наследника. Сдаётся, тот бы одобрил мальца.

— Жаль, что он помер, — подал голос молодой, и лицо его посуровело, на нём отразилась настоящая грусть, такая, какую редко увидишь у людей из города.

— Мне тоже жаль, — тихо отозвался Владимир. — Наш мир потерял хорошего человека.

— Для нас он был больше, чем просто человеком, — негромко, поправил воеводу Степан.

На мгновение всё будто изменилось. Пространство подёрнулось тонкой, зыбкой рябью, словно воздух дрогнул, как вода от неосторожного движения. И сквозь привычные очертания мужчины и подростка в пыльной одежде, проступило нечто иное.

Они стояли так же, как и прежде, но теперь я видел сухопарые силуэты, вытянутые, почти угловатые черты лиц, тусклые, но внимательные глаза. Волосы, цвета старой соломы, казались жёсткими, спутанными, будто никогда и не знали гребня. Рубахи были мешковатыми, потёртыми в нескольких местах, но аккуратно залатанными. Рукава были закатаны до локтей, обнажая серую, словно землистую кожу, будто высохшую на солнце и присыпанную дорожной пылью. Штаны были подвязаны простыми верёвками, а на ногах были лапти, как в сказках, или в старых иллюстрациях из книг о забытых временах.

Но несмотря на это, в них не чувствовалось угрозы. Только ощущение необъяснимой, нечеловеческой силы,

Я моргнул, и всё исчезло. Остались мужчина и мальчик, в пыльной одежде и простых соломенных шляпах.

— Приходите чаще, — сказал Морозов. Голос его прозвучал без напускной сердечности, но в этих словах была теплая, ровная искренность.

Степан усмехнулся, будто отыгрывая старую шутку, которую понимали только они двое. И в этот миг в его глазах на секунду вспыхнули лукавые жёлтые огоньки. Как у человека, который знает больше, чем говорит.

— Благодарю за приглашение. От вас оно особенно ценное, мастер-воевода — ответил мужчина и кивнул. Мальчишка в точности повторил его жест.

Они развернулись одновременно, без спешки, направились по полю. Не прощаясь, будто интерес к разговору угас так же просто, как и возник.

А ветер, который минуту назад почти стих, вдруг усилился. Сухая пыль закружилась в воздухе, поднявшись тонким столбом и скрыв фигуры.

— Готово, мастер, — раздался у меня за спиной детский голос.

Я обернулся и на секунду растерялся. Передо мной стоял мальчишка, который сжимал в ладони поводья. А рядом с ним переминалась с ноги на ногу вороная лошадь, с густой гривой и умными глазами.

— Настоящая рабочая лошадка, — произнес Морозов. — Такая, что и по болоту не спасует, и в сугроб не провалится.

— Вот, — произнёс мальчишка и протянул мне поводья, будто вручал нечто особенное.

Я машинально взял, бросил взгляд на воеводу, и тот, не спеша, кивнул:

— Путь по лесу неблизкий. Этот транспорт надёжнее. Да и местные к нему привычнее.

Я усмехнулся. Надёжность и привычка, видимо, были главными ориентирами в здешней жизни. Осторожно погладил лошадь по морде. Та дернула ухом, будто одобряя знакомство. И в целом казалась более приветливой, чем некоторые люди, которых я здесь успел встретить.

— Хотите, помогу? — с живостью предложил пацан и, не дожидаясь моего одобрения, уже держал стремя.

— Спасибо, я бы не отказался, — кивнул я, внутренне надеясь, что зрителей в этом театре будет как можно меньше.

С его помощью я как-то втащил себя в седло. Лошадь фыркнула и сделала резкое движение вперёд. Меня качнуло так, что я всерьёз задумался, не вылететь ли с достоинством, пока не поздно. Уцепился за поводья, словно за спасательный круг.

Морозов сдержанно усмехнулся:

— Мне тоже было тяжело с непривычки.

— Вы, если хотите, приезжайте к нам, князь, — добавил хозяин дома, опершись на вилы и глядя снизу вверх. — Мы вас враз научим. Хоть с нуля, хоть с середины.

— Подумаю, — отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, а не так, как я сейчас сидел. — Но за приглашение благодарю.

— Седло простое, барин, — продолжил хозяин с добродушием знатока. — А подкладка мягкая, не выскользнете. Но помните: лошадь зверь умный. Чует, кто сидит у неё на спине. Ежели приглянетесь, то понесёт аккуратно. Не понравитесь — в канаву свалит. С душой, но решительно.

Я кивнул, чуть поджав губы. Умный зверь, значит. Что же, вот теперь я точно чувствовал ответственность.

Воевода, уже сидевший в седле, направил коня к воротам. Я последовал за ним, чувствуя себя несколько менее живописно: держался, будто меня приковали к лошади цепями.

Уже у ворот обернулся. Поле за домом было пустым. Чистым, как вымытая доска. Ни следа от двух человек, которые всего несколько минут назад ушли прочь. Только молодая трава чуть покачивалась на ветру.

— Не держись за поводья, как за последнюю надежду, — сказал Морозов, как только мы выехали за ворота. Голос у него был будничный, почти добродушный. — Лошадь сама идёт. Ваша задача просто мягко направить ее туда, куда вам надо. Не боритесь с ней, она не против.

— Прямо как с людьми, — пробормотал я и попробовал применить совет на практике. Удивительно, но лошадь и впрямь отозвалась легко. Будто ждала, когда я перестану держать её за глотку.

— Прямо как с людьми, — повторил Морозов уже с явной усмешкой. — Сразу видно, что вы не из тех, кто вырос в седле.

Я не обиделся. Скорее даже согласился про себя. Моё «в седле» ограничивалось парой прогулок по вылизанным дорожкам в пригороде, под присмотром тренера, который больше беспокоился о правильной посадке, чем о душевной связи с животным.

Воевода тем временем свернул на узкую, едва заметную тропу, скрытую между молодыми соснами.

Я тронул лошадь и последовал за ним.

— Аристократов учили, как держаться в седле, — сказал я, чтобы завести разговор. — Но у меня, видимо, с рождения какое-то странное недопонимание с лошадьми. Сразу не заладилось это дело. Возможно, они чуют во мне что-то подозрительное. Или просто сочувствуют.

Морозов усмехнулся едва заметно, не отвлекаясь от дороги.

— Всему этому можно научиться, — отозвался он с тем самым философским спокойствием, которым обычно утешают неудачников на первом уроке фехтования.

Я решил не углубляться в тему и сменил направление разговора:

— А кто эти… люди? — спросил я, нарочито неопределённо, но с интонацией, которая должна была подсказать, о ком именно идет речь.

— Обычные хуторяне, — ответил Морозов. — Большая семья. У них порядочный надел земли. Здесь вообще с землёй раздолье. Княжество её практически даром раздаёт тем, кто хочет работать. Только вот желающих немного.

Он говорил сдержанно, почти равнодушно, но я уловил в голосе нотку чего-то тоскливого. Будто за каждой фразой стояли десятки пустых дворов и заросших огородов, в которые так никто и не вернулся.

— Я не про них, — уточнил я. — А про того мужчину с мальчиком, которые у забора сидели. Они не просто так там оказались.

Морозов чуть замедлил шаг, будто отмерил в голове нужное расстояние для ответа.

— А, эти, — сказал он, почти буднично. — Это полевики.

Я удивлённо поднял бровь, но промолчал, ожидая продолжения.

— Они обычно стараются на глаза людям не попадаться, — добавил воевода. — Выходят в основном ночью, когда меньше риска, что кто-то их увидит или, хуже того, начнёт задавать вопросы. Но вас почуяли. Вот и пришли. Выразить почтение новому князю, так сказать.

— Почтение? — переспросил я, пытаясь понять, смеётся он надо мной или нет.

— Ну, как умеют, — пожал плечами Морозов. — Для них важен сам факт, что вы сюда приехали. Может быть местные существа и дикие на вид, но иерархию уважают. Вот и сидели. Молча. Как положено. Пока мы первыми не заговорили.

— Полевики? — переспросил я, немного растерянно. Слово звучало знакомо, но уверенно сказать, кто это такие, я не мог.

— Старшие духи земли, — спокойно, как будто речь шла о почтальонах или старостах деревень, пояснил Морозов. — Они часто помогают земледельцам. Если, конечно, те сами к земле с уважением относятся. Работают добросовестно, дары оставляют. Таких полевики поддерживают. Когда работники ленивые, землю портят, берут без меры, не отдавая — тогда могут и позлобствовать. То урожай начнется, то скот начнёт болеть. А если и после таких намёков человек не одумается…

Воевода пожал плечами и продолжил:

— Ну, бывает, и до смерти доходит. Без особой жестокости, просто по-своему.

Я молчал, переваривая услышанное, а в голове всё ещё вертелась та сцена у забора: тихо сидящие на границе между двором и полем два силуэта, которые будто просто ждали, чтобы я их заметил.

— А эти… полевики. Откуда они берутся? — спросил я, пытаясь связать в голове их с чем-то живым, понятным.

— По-разному, — ответил Морозов. — Эти двое, которых вы видели… когда-то были людьми. Старшего Лукой звали, а младшего — Сенькой. Жили здесь, дом поставили, хозяйство развели. Умерли, как все. Только вот не ушли на Ту сторону. Остались помогать своей семье.

Я слушал, и в этих словах было что-то до боли простое. И в то же время — невозможное. Как если бы невидимый дед после смерти продолжал колоть в сарае дрова.

— А бывает, — продолжил Морозов, — что полевики приходят из чужих земель. Вот те к людям относятся с настороженностью, а то и с враждой. Считают, что человек только берёт, ничего не отдавая. И не любят, когда их не замечают. Или, наоборот, слишком часто обращают на них внимание.

— Вот оно что, — пробормотал я, глядя в сторону, туда, где между деревьями проглядывало поле.

И теперь мне казалось будто кто-то всё ещё сидит у забора. Просто чуть дальше. И ждёт, что я тоже что-то пойму.

Едва заметная тропа петляла между деревьями, то исчезая в густой траве, то снова показываясь. Лошади шли ровно. Видно было, что для них эта дорога знакомой. Я же изо всех сил старался не выдать, что в седле чувствую себя так же уверенно, как кот на плаву.

— Так куда мы, собственно, едем? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо. — Какое дело может быть в лесу? Или это что-то вроде обряда посвящения, чтобы напугать городского?

— Сложно объяснить, когда вы здесь не росли и о местных правилах имеете весьма отдалённое представление, — терпеливо начал Владимир. — Но князь Северска должен разбирать споры не только между людьми. Между нечисти тоже бывают конфликты. И вот сегодня как раз такой случай.

Я посмотрел на него с лёгкой опаской. Судя по спокойствию его интонации, мы ехали не в игры играть и чай пить. Но я чувствовал: подвох будет. И он не заставил себя ждать.

— В этих лесах живут два леших, — продолжил воевода. — Один старый, местный. Второй — молодой, недавно к нам прибился. И между ними возник территориальный спор. Не поделили лес, если по-простому.

Он говорил спокойно, будто речь шла о споре за гараж между соседями. Только вот лешие, насколько я понял из записок старого князя, вежливостью особенно не славились.

— Такие дела, — добавил Морозов, — по обычаю должен решать князь. Вы, соответственно.

Я молчал. Секунды три. Может, четыре. А потом почувствовал, как у меня на затылке медленно приподнимаются волосы.

— Понятно, — выдавил я. — Семейные разборки у еловых бородачей.

Морозов усмехнулся, но ничего не сказал. Видимо, посчитал, что чувство юмора — это хорошая защита, даже если держится на честном слове.

Я глубоко вдохнул. Трава за тропой шевелилась, как будто лес уже знал, кто к нему идёт. И, честно говоря, мне это совсем не нравилось.

— И что я, простите, могу решить, когда в княжестве всего второй день? — вздохнул я. — Я тут ещё даже обжиться не успел и правил местных понять, а уже должен арбитраж вести между древними лесными сущностями?

Уголки губ воеводы чуть дёрнулись:

— Вам не нужно решать сегодня, — спокойно ответил он. — Просто выслушаете доводы сторон, проявите участие, кивнёте и скажете, что вам требуется подумать. Всё.

— Всё, — вздохнул я. — Ну конечно, всего-то и дел, что выслушать леших.

— Всё равно начинать когда-то нужно, — не слишком сочувственно, но по-доброму сказал Морозов. — Лучше уж с чего-то более… мягкого. Это не дело с жертвами, не исчезновение деревни, не порча на весь округ. Просто спор. Почти как у людей.

— Я бы лучше начал с инвентаризации кладовки, — буркнул я.

— Будьте спокойны, князь, — усмехнулся воевода. — Я рядом. Подскажу, если надо. А вы уж послушаете, подумаете и потом решите. Тем более, сегодня вашего ответа никто не ждёт. Они просто хотят быть услышанными.

Я чуть кивнул, глядя на тропинку. Лес становился гуще, ветви всё чаще касались плеча. Воздух пах свежей хвоей и влажной корой, и в этом всём было что-то… живое.

— Почему бы вам не разрешить спор? — осторожно уточнил я, хотя сам уже понимал, что эта слабая попытка сопротивления ни к чему не приведёт. Но попробовать всё же стоило.

— Потому что такие вопросы решает князь, — спокойно ответил Морозов. — Таков покон.

Сказано было без нажима, но с той твердостью, которую не проймёшь ни логикой, ни городскими уловками. Я вздохнул и, не сдаваясь окончательно, предложил:

— Я мог бы… ну, чисто теоретически… подписать доверенность. Делегировать. А сам бы посмотрел со стороны, как здесь у вас такие дела решаются. Так сказать, с безопасной дистанции.

Воевода усмехнулся и покачал головой:

— Такие бумажки здесь силы не имеют, князь, — сказал он. — Здесь всё по-другому. Только право крови. Местные это чувствуют. Бумаги они не признают.

Я нахмурился, лёгкой досады. Чувствовал себя школьником, которого вытащили на сцену в день, когда он пришёл без сменки и выученной роли. А за кулисами стоит учитель с доброй улыбкой и говорит: «Ты просто будь собой, Коленька. Главное — почувствуй образ».

Вот только образ, похоже, должен быть княжеским. А я всё ещё разбирался в тонкостях этой роли. И никак не годился для премьеры.

— Доверьтесь чутью, — догадавшись о моих сомнениях, посоветовал Морозов. — Ваша суть сама проявится, когда надо.

Мы выехали на поляну, окружённую со всех сторон высокими, плотными деревьями. Тень от них ложилась на траву ровным кольцом, как будто кто-то нарочно очертил границу. В центре стояла кривобокая избушка с проваленной крышей и покосившимся крыльцом.

Вокруг не было ни души. Но стоило нам оказаться на этой полянке, как я ощутил, что мы здесь не одни. Я словно бы ощутил на себе множество чужих взглядов, которые пристально за нами наблюдали. И так показалось не только мне. Лошадь тревожно фыркнула, мотнула головой.

Владимир глубоко вздохнул, будто собирался с мыслями и полез во внутренний карман. Вынул фляжку, открутил крышку и сделал несколько больших глотков. Потом, не говоря ни слова, протянул её мне:

— Держите, князь.

— Что это? — спросил я, принимая фляжку. Осторожно понюхал. Жидкость пахла чем-то терпким, настоянным.

— Лекарство, — ответил он с лёгкой, почти невинной лукавинкой.

Я сделал один небольшой глоток, затем второй. И сразу поморщился. Вкус был… непривычный. Как будто кто-то настоял полынь добавил туда сосновой коры. Горечь обожгла язык, и через пару секунд по венам прошла волна приятного жара. А в голове мигом прояснилось.

Тем временем Морозов уже спешился, привычно привязал коня к коновязи, вбитой между корнями сосны, и направился к дому. Спина у него была прямая, шаг — уверенный. Видно было, что он здесь не в первый раз.

Я задержался на пару мгновений, осмотрелся. Неожиданно, на глаза мне попался крупный желудь, который спрятался в траве. Он казался странным, учитывая, что не мог еще вызреть, но и не был прошлогодним. Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, я взял его и сунул в карман.

Морозов не торопил и не подгонял. Я поднялся за ним по старым, серым ступеням, и как только оказался на крыльце, покосившаяся дверь скрипнула и распахнулась сама собой. Словно нас ждали. Мы с Морозовым переглянулись и шагнули внутрь.