Глава 15 · Спор

В доме пахло лесными травами, печной гарью и чем-то ещё… Как будто мокрой землей после грозы. Единственная большая комната избушки была обставлена просто. Побеленная русская печь в центре — длинный, словно наспех сколоченный стол, и несколько колченогих стульев.

По обе стороны стола сидели два человека. А за их спинами стояли по несколько фигур. Они будто замерли в ожидании, каждый повернувшись чуть в сторону, избегая встречаться взглядами друг с другом.

Мы вошли, и в комнате мигом воцарилась гнетущая тишина. Никто не встал, не поздоровался. А на нас уставились десяток неприязненных взглядов.

Морозов сделал шаг вперёд. Я напряженно последовал за ним.

Стоящие по правую руку бойцы были одеты в одинаковый лесной камуфляж, будто лесники. Коротко стриженные головы, лица покрыты шрамами. Они стояли спокойно, цепко рассматривая нас. Руки у каждого были в пределах досягаемости до пояса, где висели небольшие топорики.

По левую руку гости были немного другими. Они были облачены в куртки, напоминающие одежду моей дружины.

На первый взгляд все они были обычными крепкими мужиками с тяжёлой жизнью за плечами. Но я видел больше. Точнее — чувствовал. Это были не люди. Существа, накинувшие людские личины. Однако среди них было двое, кто выбивался из этой честной компании.

Слева сидел на вид безобидный старик. Покрытое морщинами добродушное лицо, густые кустистые брови, длинная, нечесаная борода, из которой торчали соломинки и сухие еловые иглы. Даже одежда была простой, почти крестьянской, вся в тех же иголках. Будто мужчина только что вышел из чащи и решил сразу сесть за стол.

Второй был полной его противоположностью. Молодой, крепкий, с широкими плечами. Тоже коротко стрижен, как и бойцы, которые стояли за его спиной. Но в этом человеке чувствовалось больше нетерпения, чем у остальных. Он смотрел не в стол и не на Морозова. Он уставился на меня. Прямо, как-то уж слишком уверенно — будто проверял, выдержу ли взгляд, или сразу отвернусь.

Хотя старик казался тёплым и усталым, а молодой — хищным и острым, обоих объединяло одно: это были лешие. Без сомнений. Старый, из тех, кто здесь укоренился веками назад. И молодой, пришлый.

Я молча скользнул взглядом по их лицам. И внутри стало как-то тише. Словно я пришёл не на суд, а на совет. Только пока не знал — кто здесь попросит слова первым.

— Мир вам, — с уважением произнёс Морозов. — Меня вы все знаете. А это — новый князь Северска.

— Регент, — автоматически поправил я негромко, скорее по привычке, чем с упрёком. Но Морозов сделал вид, что не услышал, и продолжил:

— Он прибыл познакомиться с вами и выслушать стороны в вашем споре.

Молодой, тот самый, с острым взглядом, покосился на меня и недовольно поморщился. В его лице читалась та самая смесь: недоверие, раздражение и равнодушие, которым иногда смотрят на чиновников: вроде вежливо, но с лёгкой тенью презрения. Видимо, людей он особо не жаловал. И уж точно не считал меня кем-то, чьё слово может что-то решить.

Он не встал. Не потянулся за рукопожатием. Но всё же ответил, стараясь говорить вежливо. И, судя по всему, давалось ему это с трудом:

— Рады знакомству, мастер Медведев, — сказал он, чуть выделяя мою фамилию, будто пробуя её на вкус. — Меня зовут Иволгин. А это мой клан.

Он обвёл рукой своих людей, тех самых коротко стриженых, в камуфляже, с цепкими глазами. Они слегка склонили головы. Не низко, не дружелюбно — просто обозначили приветствие. Как будто признали меня не потому, что захотели, а потому что так велит порядок.

Я сдержанно кивнул в ответ. И вдруг подумал, что в этих лесах даже поклоны звучат по-другому — не как знак покорности, а как тихое «мы тебя заметили». И пока ты держишься ровно — к тебе присматриваются, но не кусают. Пока.

Затем Иволгин вынул из кармана что-то темное, величиной со спичечный коробок и положил на стол перед собой. Вещицей оказался костяной наконечник стрелы, покрытый трещинами. Леший с каким-то вызовом взглянул на своего сородича.

Старик, в отличие от молодого оппонента, поднялся. Медленно, с достоинством, но без показного величия. Как человек, который уважает не столько титул, сколько сам факт разговора. Склонил голову и, улыбнувшись чуть в сторону, произнёс:

— Меня Митричем кличут. А это мой клан.

Голос у него был тёплый, с хрипотцой. А в улыбке было что-то… человеческое. Наверное, та самая открытая доброта, за которой, впрочем, вполне может стоять целый век лесной хитрости. Затем старик снял с ремня небольшой ножичек и положил перед собой. И вопросительно взглянул на меня, словно ждал похожего жеста.

— Меня зовут Николай Арсентьевич. Добрый день, — ответил я с лёгким кивком, всё ещё пытаясь привыкнуть к мысли, что участвую не в деревенском сходе, а в собрании древних лесных существ.

Митрич фыркнул, покосился в сторону молодого:

— Да какой же он добрый, мастер, если нам вот с этими пришлось в одном доме собраться?

Интонация у него была не злая — скорее сварливая, как у старого соседа, который сто раз зарекался идти на собрание жильцов, но каждый раз приходил, потому что иначе никто не скажет то, что действительно важно.

— Прости, Митрич, — вмешался Морозов, разводя руками, как человек, который сто раз это уже объяснял, и, возможно, ещё столько же объяснит. — Такова уж процедура. Встреча, чтобы всё обсудить. Попытаться решить конфликт миром, без беды. А раз уж в город вы выбираться не любите…

Все собравшиеся за столом недовольно поморщились, как будто услышали что-то неприятное. Каждый из них по-своему выразил досаду: кто-то опустил глаза, кто-то сжал челюсть, а стоявший напротив Митрича парень с острым взглядом и слишком прямой спиной откровенно скривился и даже, кажется, собрался сплюнуть на пол. Но, поймав мой цепкий взгляд, сдержался. Только дернул щекой, будто проглотил что-то горькое.

Митрич же, в отличие от остальных, словно вообще не заметил ни чужих реакций, ни недовольства. Просто улыбнулся, как человек, которому и так всё давно ясно. Неспешно он вынул из внутреннего кармана резную деревянную трубку. Тёмную, гладкую, с узором, в который, казалось, были вплетены ветки и звериные следы. Затем достал тряпичный кисет, вышитый толстыми нитками — неаккуратно, по-домашнему, но с любовью.

— Город — это бетонные и асфальтовые леса, — сказал он негромко, чуть прищурившись. — Они наполняют разум шумом. Шумом ненужных и пустых телепередач, радиовспышек, чужих мыслей, что роятся в воздухе, как мошка в зной.

Он набивал трубку тщательно, как будто не просто табак клал, а собирал что-то важное, почти священное.

— Людей там много, — продолжал он, не поднимая головы. — И каждый хочет что-то знать. Но не для себя, а чтобы потом пересказать, приукрасить, разнести. И при этом щедро делятся своей отравой — пустыми разговорами, суетой, словами, за которыми ничего нет. Шумят, чтобы не слышать самих себя.

Он замолчал и поднёс трубку к губам. Ещё не зажёг, просто прикусил мундштук.

И я вдруг почувствовал, что за этими словами скрывается и усталость, и правда, и какая-то простая тоска по тишине. По той, которую в городе давно забыли.

— Обычаи и устремления мира людей займут всё жизненное пространство, — продолжил Морозов, глядя перед собой, будто видел за стеной не лес, а город, клокочущий за горизонтом. — И тогда ты утратишь душу… станешь, как все.

Он закончил с лёгкой улыбкой — не с насмешкой, скорее с пониманием. Видимо, когда-то давно, он уже говорил кому-то эти слова. Или себе.

Митрич довольно кивнул, будто услышал именно то, что хотел. Не перебивал, не дополнял, просто молча и раскурил трубку. Послышался сухой треск табака, лёгкое шипение, и к серому дощатому потолку неторопливо поплыли сизые кольца дыма.

— Да вы присаживайтесь, князь, — сказал Митрич, кивнув на свободное место во главе стола. — В ногах, как говорится, правды нет.

Интонация у него была ровная, почти домашняя. Как у деда, который рад, что гость, наконец, перестал топтаться у порога.

Я прошёл к столу, осторожно обошёл сидящих и устроился на скрипучем, немного расшатанном стуле. Он покачнулся, но выдержал. Почти сразу стало понятно, что этот стул видел многое — и тех, кто садился с лёгкостью, и тех, кто вставал тяжело.

На мгновенье я замешкался, а потом сунул руку в карман и вынул из него тот самый взятый из травы желудь. Ничего иного у меня с собой не оказалось. И я положил к двум другим вещам на стол свою находку. На секунду мне показалось, что пространство качнулось. Но почти сразу все встало на свои места.

Морозов тем временем шагнул вперёд, задержался на секунду, будто проверяя, все ли собравшиеся готовы. И, убедившись, что внимания к нему достаточно, начал:

— Итак, господа, начнём переговоры.

Иволгин не отвёл глаз, когда прозвучали эти слова. Напрягся, как зверь, чуя, что момент настал. Его взгляд был острым. А потом он хищно усмехнулся:

— Пусть Митрич уступит нам кусок леса, и всё, — произнёс он, будто бросая кость в центр стола. — Это будет честно.

Я выдержал паузу, чтобы не ответить слишком быстро. Но голос всё равно прозвучал чуть суше, чем хотелось бы:

— На каких основаниях?

Иволгин пожал плечами, словно удивлялся, что вопрос вообще возник.

— Клан растёт, — сказал он, всё тем же тоном, чуть насмешливым, чуть напористым. — А если растёт клан, должны расти и владения. Справедливо же, не правда ли, мастер?

Он говорил уверенно, будто репетировал эту речь заранее. Но за словами чувствовалась тщательно скрываемая угроза. Он не просил, не уговаривал, а пытался поставить меня перед фактом.

— Мы наблюдаем за своим участком уже давно. Добросовестно. Как завещали предки. Причем, присматриваем только за лесом, но и за людьми, — продолжал он. — Чтобы не заблудились, не лезли, куда не надо. Лихой люд на нашей территории не озорует. Браконьеров нет. Тишина и порядок.

На лицах клана Иволгина мелькала одобрительная тень — как будто их представитель говорил не только за себя, но за нечто большее, за их право быть здесь.

Я кивнул, показав, что услышал одну из сторон. А внутри понемногу нарастало напряжение. Словно где-то под полом натягивалась леска, которая вот-вот лопнет. Всё пока было внешне спокойно, но в самой сути этих уверенных слов сквозила молодая, напористая сила. И если не дать ответа… она может и не спросить в следующий раз.

— И куда браконьеры делись? — уточнил я ровно. Вопрос прозвучал почти буднично, но в нём звенел подтекст, и, судя по взгляду Морозова, он его тоже уловил.

Иволгин развёл руками — неторопливо, как человек, которому нечего скрывать, но и не особенно хочется объяснять.

— Разогнали, — просто сказал он и недобро усмехнулся.

— Прям-таки разогнали? — с лёгкой насмешкой уточнил Морозов, не отводя взгляда. — А если сводку по пропавшим людям поднять?

Я краем глаза заметил, как бойцы Иволгина чуть напряглись

— Может, и пропадали, — сказал он. — Зверью лесному тоже жрать надобно. А людей, в мире много. Уж простите за прямоту. Кто их считать будет? Да и кто знает, на каком участке леса они пропали? Может, их болотник прибрал к себе. А может, ещё кто. Тут каждый за своё отвечает. А поди теперь найди, где человек исчез… и кто не досмотрел.

Он не договорил, хотя этого было и не нужно. Намёк прозвучал достаточно ясно: не всё в этом лесу подчиняется порядку. А если что и случилось, то стоит винить не его.

Я перевёл взгляд на старика. Митрич недовольно поморщился, как будто кто-то только что бросил на чистый пол горсть грязи.

— Мой клан помогал Зубову, который жандармерию возглавляет, — продолжил Иволгин, по-прежнему глядя прямо на меня. Голос его оставался спокойным, но в нём проступала сталь, едва заметная, но жёсткая. Он говорил уверенно, как человек, которому нечего доказывать — только напомнить.

Я не успел спросить, что именно они делали, как заметил: при одном лишь упоминании имени начальника жандармов лицо Митрича помрачнело. Скривился он не резко, но отчётливо, как будто слово само по себе оставило на языке горечь.

— Выставили вешки, — продолжал Иволгин. — Там, где залётные, лихие люди, жертв прикопали. Всё, что нужно, мы в жандармерию сдали. Через третьих лиц, как положено. Душегубов поймали, и не без нашей помощи. А вот мастер Митрич, — он нарочно выделил имя, с нажимом, — нарушил правила.

Последние слова он произнёс чуть громче, как будто бросая вызов. Его клан молчал, но каждый стоял напряжённо, словно эти фразы репетировали заранее.

Митрич не заставил себя ждать. Он поднял голову, и в голосе у него не было ни дрожи, ни излишней злости. Только глухое, тяжёлое раздражение:

— Это он направил на мою территорию тех браконьеров, — сказал он громче обычного, — из соседнего княжества, которые сюда забрались. Без спросу. Без уважения. Да ещё и с техникой, будто мы тут для них пустое место. А ведь знали, где граница проходит.

— И что они сделали? — уточнил я, не повышая голос.

Митрич немного помедлил. Видно было, что говорить не хотелось — не потому, что скрывал, а потому, что внутри всё ещё кипело возмущение. Но всё же он неохотно выдохнул:

— Часть леса вырубили. Без разбора. Повалили деревья и техникой утащили.

Он опустил взгляд, будто вновь перед глазами встал тот срезанный лес. Потом поднял голову и продолжил, уже чуть напряжённее:

— Я зверьё туда отправил. Чтобы шум устроили и пришлых разогнали. А потом и сам с ребятами вышел — по скрытым тропам, чтобы лишнего не поднимать. Только это время заняло. Пока добрались — уже поздно было. Поваленное не поднимешь.

В голосе его зазвучала горечь. Без показного театрального гнева. Просто усталость старого хранителя, которого обидели.

— Только вот мануфактура, куда деревья увезли, — добавил он, — стоит аккурат на границе с землёй Иволгина. А там уже не мои владения. Так что догонять и отбирать — не моё право. И сам я правил не нарушал. Морозов не даст соврать.

Воевода со значением кивнул, подтверждая сказанное.

— Тогда позвольте вопрос, — вмешался я, не повышая голоса, — правду ли говорит Митрич? Или всё же лукавит?

Иволгин посмотрел на меня, не отводя взгляда, и ответил:

— Лукавит. Что я их подослал — это ещё доказать надо, — холодно бросил Иволгин. Его голос был ровный, без тени волнения. Но в этой ровности чувствовалось напряжение, будто он сам себе повторял: «держись».

Но в ту же секунду я заметил, как у Иволгина едва дернулся уголок глаза. Неуловимо, мелким штрихом на лице, которое вдруг перестало быть безупречным. Словно внутри что-то качнулось.

Я кивнул:

— Мой воевода подтвердил слова Митрича, — произнёс я ровно, почти буднично, как если бы подводил итоги отчёта, а не удерживал равновесие в разговоре, где каждое слово было, как шаг по тонкому льду. — А ему я верю. Выходит, Митрич правил не нарушал. А вы…

Я сделал паузу, давая понять, что есть слово, которое весит больше, чем чьи-то амбиции. Парень, сидевший напротив, усмехнулся и, не отводя глаз, бросил:

— Может быть, Митрич просто стареет? Не успевает за всем уследить. Участок-то большой.

— Всё я могу, — глухо отозвался Митрич насупившись. Говорил он негромко, но с таким спокойным раздражением, что спорить с ним не хотелось.

Иволгин чуть повёл плечами, будто пожалел, что ввязался в личную пикировку, и перешёл к сути:

— В общем, князь, — сказал он, опираясь ладонями на стол, — мы хотим расширить владения. Мы растём. И было бы правильно дать нам чуть больше простора. А то ведь… как бы беды не случилось.

Он выдохнул через нос, как бы невзначай, и продолжил:

— Мы, конечно, и сами можем всё меж собой урегулировать. Как привыкли. Но… — он приподнял брови, — решили к вам обратиться. Решить по правилам, раз уж вы теперь здесь.

Он сказал это с лёгкой тенью насмешки, но без оскала. Словно бросал вызов не мне лично, а самой системе. Пробовал на прочность.

Я смотрел прямо на него. Не моргая, не опуская взгляда. Спокойно. Долго. И он первым отвёл глаза, будто просто осмотрел комнату. Но я понял: выдержать эту паузу ему оказалось чуть труднее, чем он рассчитывал.

— Для этого Империя и поставила князя в этих землях, — спокойно, но жёстко сказал Морозов, не дожидаясь моего ответа. — Чтобы решать вопросы цивилизованно. А не «как привыкли». И представители высшей нечисти согласились с этим законом. Он здесь — власть. И по старому договору, заключённому ещё при вашем общем пращуре, именно князь должен разрешать споры по справедливости. Чтобы люди не страдали.

Я перевёл взгляд на Иволгина:

— Выходит, вы обвиняете Митрича в нарушении правил? И претендуете на часть его владений?

— Мы в своём праве! — резко выпалил он, не давая себе времени подумать. В голосе скользнуло нетерпение.

Я не стал отвечать сразу. Вместо этого повернулся к Митричу. Старик сидел, скрестив руки, взгляд у него был колючий, как морозное утро.

— А вы не хотите отдавать Иволгину часть леса? — уточнил я, уже зная ответ, но всё же позволяя ему сказать его вслух.

— Это наш лес, — нахмурился Митрич. — Мой род живет на этой земле, с тех пор как берёзы только пустились в рост. А этот… пришлый, пусть радуется, что ему хоть часть дали. Мы могли бы, как он сказал, «по-своему» решить. Но мы покон чтим. И раз уж ваш дед — мудрый был человек — упросил нас поделить границу, мы послушали. Приняли этот сорняк.

Он поднял голову, глядя прямо на меня, и в голосе его не было злобы. Только твёрдость.

— Я правлю этими лесами без малого почти пятьсот лет. И за это время здесь не случалось ничего дурного. Хотите — у окрестных синодников поспрашивайте, у жандармов, у тех, кто с разумом живёт. Они подтвердят. Пропавших без вести нет, утопцев не появлялось, задранных зверьём — единицы. Всё под присмотром. Всё — по совести.

Я обернулся, переводя взгляд на воеводу. Владимир всё это время молчал, стоя у входа с прямой спиной, будто охранял не дверь, а весь этот разговор.

Воевода коротко кивнул, подтверждая слова лешего. И этим кивком как будто добавил вес словам Митрича. Я поджал губы, принимая эти слова. И тут же, не давая паузе затянуться, раздалось насмешливое:

— Только охотники как мухи дохли, — вставил Иволгин, с кривоватой усмешкой.

— По Покону на них защита не распространяется, — вклинился в разговор Морозов, глядя строго, без попытки смягчить угол. — Охотники действуют на свой страх и риск. Но, — он сделал акцент, — в деревнях полно историй, как люди встречали в лесу зверье. И оно их не трогало, а просто проходило мимо. Потому что знало порядок.

Он обвёл взглядом собравшихся, потом перевёл глаза на Иволгина.

— А вот на вашей земле, мастер Иволгин, — продолжил воевода чуть тише, — люди пропадали. Не охотники. Не воры. Просто люди. Которые пошли за хворостом и не вернулись. Или дети, которые играли у края леса и не дошли до дома.

— Браконьеры, — процедил Иволгин. Его голос был жёстким, будто сам он себе повторял это слово как оправдание. Как щит. Словно эта короткая поправка могла перечеркнуть всё сказанное. И сделанное.

— Клан Митрича жил здесь задолго до нас. Ещё до того, как первый тракт прорубили, и до того, как карту этих мест нарисовали.

Он говорил, словно признавая: «да, старик упрям, но упрям не без причины».

— А вы, Иволгин… вы прибыли к нам недавно по обмену. Пусть даже с разрешением, с поконным подтверждением. Но это другое.

Он замолчал, и в тишине за его словами звенела простая мысль: кто здесь укоренился, а кто — только пускает корни.

— Допустим, — начал я. — Но мастер Митрич утверждает, что до этого случая ни разу не нарушал правил. И мой воевода это подтвердил. А вот вы…

— Вам почём знать? — резко уточнил Иволгин. — Вы правите княжеством без году неделя. Наверняка даже покона до конца не читали…

Я медленно повернулся к нему, встретился взглядом и больше ничего не сказал — просто смотрел. Долго. Молча. Холодно.

Пауза затянулась. Иволгин сначала держался, но потом, чуть заметно, моргнул. А следом — сглотнул. Непроизвольно. И этого было достаточно.

Я заговорил тихо. Не шёпотом, но с размеренной тяжестью, где каждое слово важное.

— Я покон знаю, — произнёс я. — И принес клятву этой земле.

Иволгин замер. А я не давал ему отвести глаза и держал взглядом, как в замкнутом круге.

— А ещё я знаю одну простую вещь: прежде чем говорить, стоит думать.

Я сделал паузу, поднял палец вверх — не резко, а как бы между прочим, но с акцентом.

— Думать, что говоришь… — продолжил я. — И самое важное — кому говоришь.

Последние слова прозвучали спокойно, без угрозы. Но в них была та самая ровная грань, за которой заканчиваются споры и начинаются последствия. Иволгин отвёл взгляд первым. А за его спиной кто-то из его клана шумно выдохнул, словно напряжение стало тяжёлым даже для них.

— И кому я говорю? — уточнил Иволгин ровным, почти ленивым голосом.

Вызова в его вопросе не звучало, но это тоже была проверка.

Я посмотрел на него прямо. Медленно вдохнул — и так же неспешно заговорил.

— Тому, кто этой очью бился с тварями, с теми которых накануне кто-то неглубоко прикопал, — произнёс я и сжал кулак. А затем резко опустил его на стол. Не с размаху, не для эффекта, а чтобы обозначить вес своих слов.

— Кто-то беспечно позволил мертвечине остаться без присмотра. Или, что хуже, намеренно. И трупы переродились. Выбрались из могил и пошли в сторону ближайшего дома, где никто не ждал беды. И хорошо, что на их пути оказался княжеский дом. Или так и было задумано…

Я чуть наклонился вперёд. Голос оставался спокойным, но слова стали острее.

— Я делаю вид, что не вижу в этом злого умысла. Пока. Не стану разбирать, кто виноват. Не потому, что не знаю покона. Не потому, что только приехал. А потому что хочу начать княжение с добра, а не с худа.

В избе воцарилась напряженная, тяжелая тишина. Даже дым из трубки Митрича застыл в воздухе, словно не решаясь подняться выше.

Никто не двинулся. Все смотрели либо на стол, либо в сторону, будто искали, на что можно отвлечься. А я просто молчал. И не спешил разряжать эту тишину.

Я знал, что такие паузы самые ценные. Именно в такие моменты человек начинает думать. А если повезёт, то и понимать.

— В следующий раз я не буду добрым, — сказал я негромко, но ровно, выверяя каждое слово, как удары по наковальне. — Я пойду по следам дикой нечисти. Найду виновных. А потом накажу.

Иволгин едва заметно вздрогнул. Это не был испуг, скорее, рефлекс: будто где-то глубоко в нём что-то уловило опасность, которую он ещё не до конца осознал. Он прищурился, словно хотел бросить колкую фразу, но слова застряли в горле.

— Накажешь, княже? — произнёс он с усмешкой, но голос его был уже не столь уверенным.

Я посмотрел на него холодно и спокойно.

— Не стоит недооценивать меня, только потому, что я молод… и вырос в столице, — произнёс я тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в тишину, висевшую над столом. — Кровь — не вода. И я потомок того, кто держал этот мир на плечах.

Я перевёл взгляд по кругу — на Митрича, на его клан, на молчащих спутников Иволгина. А затем вернулся к нему самому.

— Я хочу продолжить его путь. Я желаю хранить и мирить. Но… — я сделал паузу, и воздух будто стал плотнее, — если понадобится, то не стану вешать топор на стену.

Где-то за пределами дома закричала птица. И этот звук раздался в тишине так резко, что я едва не вздрогнул.

— Быть может, — добавил я, — я ещё не умею биться так, как должен. Но я обязательно научусь. Я на многое способен. И если есть желание проверить…

Слова ушли вглубь — как вода в сухую землю. И теперь всё зависело не от того, что я скажу дальше, а от того, запомнят ли они это.

Иволгин вскочил из-за стола. Резко, как зверь, что был спокоен ровно до того момента, пока его не задели за живое. Стул, на котором он сидел, с грохотом опрокинулся, ударившись о пол и покатившись в сторону. Звук выдал раздражение, которое уже не скрывалось.

Люди, что сидели рядом с ним, его клан, синхронно, как по команде положили ладони на рукояти висящих на поясе топориков. Не угрожающе, просто — на всякий случай. А этот случай, как чувствовалось в воздухе, начинал зреть.

Морозов не шелохнулся. Он стоял у стены, как будто то, что сейчас происходило, было частью старого спектакля, который он уже видел не раз. Он смотрел не на оружие, а на людей. И ждал, кто сделает первый неосторожный шаг.

— Это можно расценивать как попытку давления? — спокойно уточнил он.

И в этот момент внутри меня развернулась пружина и освободилась спящая до того сила. Я не спешил. Медленно отодвинул стул, на котором сидел. Скрежет ножек по деревянному полу получился невыносимо резким, словно кто-то провёл гвоздем по стеклу. Звук разрезал воздух — коротко, жёстко, неприятно.

Все присутствующие невольно скривились. Лишь Иволгин стоял, сжав челюсть, и не отвёл взгляда. А вот Митрич не поморщился, не вздрогнул — наоборот. Он спокойно смотрел на меня, как на кого-то, чьё поведение ему было знакомо и по-своему приятно. На лице у него мелькнула тёплая, чуть насмешливая усмешка. Будто он видел, как кто-то делает первый настоящий шаг на новую землю.

— Что у нас тут происходит? — спросил я, наигранно беспечно, почти лениво, скрестив руки на груди.

— Кто-то решил нарушить договор? — продолжил я, качнувшись с пятки на носок и обратно. — Или, может, кто-то решил проверить на прочность нового князя? — я сделал паузу и хрипло закончил. — Кто-то забыл покон?

Последняя фраза прозвучала негромко, но ударила точно в цель.

И в ту же секунду лежащие на столе небольшой ножичек Митрича, старый, потемневший, с рукояткой из рогатины, наконечник стрелы Иволгина и мой желудь — вдруг словно подпрыгнули сами по себе. Стол чуть дрогнул. Воздух в избе будто дернулся вместе с ними

За окном промелькнула тень. Скользнула вдоль стекла, как словно кто-то или что-то пронеслось мимо, невидимое, но тяжёлое. Деревянные стены заскрипели. Глухо, протяжно, словно сама изба напряглась.

Иволгин замер. Мгновение — и он уже молча сел за стол, подтянув под себя рядом стоящий стул Не глядя ни на меня, ни на своих людей. Его движения были чёткими, но в них не было вызова. Только понимание, что черта близка. И пока её не переступили, стоит отступить.

— Решение принимать князю, — спокойно сказал Морозов, словно ничего не заметил. Как будто мир только что не дрогнул.

Я выдохнул через нос. Медленно. И опустил руки.

— Мне нужно всё обдумать, — глухо произнёс я. — Такие дела не решаются с наскока.

Слова прозвучали просто. Почти обыденно. Но тишина, которая легла после них, была тяжёлой, как свинец. Все сидели тихо.

Иволгин встал из-за стола молча, забрал наконечник стрелы и сунул его в карман. Ни взглядом, ни жестом он больше никого не удостоил. Просто вышел прочь. За ним, один за другим, без слов покинули дом и его люди. Их шаги по дощатому полу были глухими.

— Можно считать, переговоры окончены, — подытожил Морозов, глядя в сторону распахнутой двери. Его голос звучал спокойно, но глаза всё ещё следили за уходящими.

— Видимо, он недоволен, — пробормотал я.

— Так бывает, — отозвался Морозов.

— Спасибо, — произнёс Митрич, чуть кивнув мне. В его голосе была простая благодарность, без пышных фраз, но от неё стало как-то теплее.

— Но за соседом ты всё равно присмотри, — посоветовал Морозов, обратившись к старику уже мягче, почти по-домашнему. — Как бы он чего дурного не натворил. Если начнёт шкодить — сразу шли весточку. Без стеснений.

— Сделаю, мастер, — кивнул Митрич. Спокойно. Словно пообещал не только Морозову, но и самому лесу. Затем взял свой нож и повесил на пояс.

— Идёмте, князь, — сказал воевода, обернувшись ко мне.

Я встал, провёл ладонью по шершавой поверхности стола, забрал свой желудь, который показался горячим, и сказал:

— До свидания.

Говорил я не только тем, кто остался, но и дому. Потом шагнул за Морозовым — на свежий, прохладный воздух. Где пахло хвоей, землёй… и чем-то неразрешённым. Но уже понятным.