Глава 2. Властитель и видящая

Пятерка всадников въехала в Идарис сквозь парадные ворота через час после полудня. За ночь снова подморозило, и теперь тонкая наледь, что возникала из-за влажного морского воздуха, образовывала на каменной кладке ажурные белые паутины. Иней осел повсюду, от светло-серых мостовых до оранжевых черепичных крыш. Он серебрился на солнечном свету будто праздничная глазурь.

Город встретил путников шумом. Он накрыл их с головами волной из криков, смеха, ругани, звона и грохота. Привыкшему к тишине лесов Ивросу этот нескончаемый гомон показался поначалу невероятно оглушительным. Занервничал и его конь. Вереск совершенно не понимал, где оказался. Даже в ярмарочные дни в Изумрудной Роще такого не бывало. Однако колдун старался держаться предельно невозмутимо, дабы не показаться неотесанным дикарем.

Идарис виделся Ивросу не просто громадным – бесконечным. И до краев полным людей, лошадей, строений и вещей, значения которых он не до конца понимал. Город ослеплял, смущал сознание с самых подступов к нему. За высокими каменными стенами улочки разбегались во все стороны так, что новому человеку заблудиться в их переплетении не составило бы большого труда.

Оглядываясь по сторонам, Ив вдруг представил себе Гвин, свою возлюбленную рыжую чародейку с характером бушующего лесного пожара, закованного в тело женщины. В переплетении улиц, в толпе случайных прохожих мужчина будто отчетливо увидел ее спешно уезжающей из Идариса после взрыва в Академии. Представил себе грохот, пламень, дым, огонь и пролитую кровь. И ее, напуганную и одинокую. Добровольно бросившую этот безумный кипящий город, в котором она выросла. Конечно, она мечтала возвратиться на извилистые улочки Идариса, с ним рука об руку. Но вместо этого она осталась в его доме. А он приехал в ее. Судьба поистине не умеет отпускать здравые шутки.

Стражники в начищенных до блеска кирасах у парадных ворот встретили архимага и его свиту, встав по стойке смирно и отсалютовав мастеру Авериусу Гарана. Они услужливо осведомились, не нужно ли ему сопровождение и стоит ли сообщить Императору о его возвращении. Мастер над проклятиями лишь отмахнулся и сказал, что заглянет к Императору сам на следующий день. Ему не терпелось поскорее добраться до дома и отдохнуть после дальней дороги, опустив все формальности. Да и не только ему.

Стоило им миновать ворота и углубиться в город, как братья Корвесы попрощались со всеми и направились в свое жилище, которое располагалось на правом берегу Авиерры ближе к Большой площади. Они довольно приветливо пожали руку Ивросу, а потом расцеловались в обе щеки с Керикой. Авериусу же Бергард пообещал, что к вечеру навестит Императора, а Хелвит заглянет в Академию, дабы уведомить нужные лица об их приезде.

А спустя пару кварталов их небольшой отряд лишился еще одного человека. Керика Гарана по очереди обняла обоих спутников, уделив особое внимание брату, и велела передавать привет жене, сказав, что скоро обязательно ее навестит.

Затем мастер над рунами наклонилась к Ивросу и с лукавой улыбкой вполголоса произнесла:

– Когда увидишь Еванию, вспомни нашу Гвин. А как вспомнишь, постоянно держи в голове, что они абсолютно разные. Гвинни – полная противоположность своей матери. Во всем, – Керика еще раз обняла импери и похлопала его по могучей спине. – Мужайся, мой мальчик.

Это «мужайся» несколько смутило колдуна. Он проводил чародейку задумчивым взглядом, но Керика почти сразу скрылась в толпе, ведя за собой своего черного коня.

– Что она имела в виду? – Иврос снова оседлал Вереска.

– Кто ж ее знает? – Авериус Гарана пожал плечами с выражением искреннего безразличия к словам своей старшей сестры. Для него обе его девочки были самыми лучшими и бесценными, каждая по-своему.

Мужчины вновь поехали дальше по городским улочкам.

Иврос оглядывался по сторонам, стараясь запомнить маршрут, но из головы никак не шли слова мастера Керики. На его памяти Гвин была взрывной, отважной и временами знатно перегибала палку, но она всегда оставалась искренней в своих действиях. Означало ли это, что ее мать, напротив, могла оказаться скрытной и тихой особой? Время, безусловно, покажет.

Всадники миновали широкий каменный мост со статуями грифонов на парапетах, раскинувшийся над Авиеррой, и краем проехали рынок. Здесь им встретилось еще больше людей, которые знали мастера Гарана и были искренне ему рады, и группа коренастых бородатых мужчин, неестественно кряжистых и громких. Они поприветствовали архимага и пригласили заглянуть к ним в цех на днях, посмотреть новые инструменты.

Им Авериус Гарана ответил весьма искренней улыбкой и обещанием обязательно зайти в ближайшее время.

Когда путники удалились на почтительное расстояние, он оглянулся через плечо на изумленного Ивроса и пояснил:

– Дверги. Работники Грогака. Он лучший кузнец в Идарисе и мой старый друг.

Ив коротко кивнул. Вспомнил, как Гвин говорила ему, что он обязательно увидит в городе двергов и сидов. В дальнейшем на пути им встретились и другие коренастые бородачи подгорного народа. Возможно, были в толпе и прекрасные остроухие сиды, только слишком многие прохожие носили шапки или капюшоны, ведь погода оставалась холодной, несмотря на яркое солнце.

Путники углубились в город, но вскоре архимаг вновь обернулся к Норлану и жестом указал на вид, открывшийся по правую руку от них.

– Академия Чародейства, – веселые искорки промелькнули в зеленых глазах ректора. – Еще не в лучшем виде, но мы работаем над восстановлением былого величия…

Ив повернул голову туда, куда указал мастер над проклятиями, как раз в тот момент, когда они обогнули трехэтажный дом с двускатной крышей и выехали на развилку. Одна дорога шла левее и убегала вниз меж домами. А другая расширялась и уходила вправо, на величественный холм.

Там среди деревьев и зданий поменьше высились многочисленные башни. Часть из них по-прежнему была обуглена, искорежена и представляла собой пугающий монумент из оплавленного камня, застывшего оплывшими буграми вроде вулканической лавы. Но другая часть уже отстраивалась.

Камни, белые как мел, образовывали невероятные постройки с галереями и переходами в вышине. На свету блистали разноцветные стекла в окнах. Часть башен уже украшали новехонькие остроконечные крыши из красно-оранжевой черепицы. Другая часть все еще оставалась голой. Но на площадке самой высокой из башен крыши и вовсе не было предусмотрено: там ярким столпом горел зеленый чародейский огонь, который было отчетливо видно даже днем, – память о погибших во время взрыва в старой Академии. Иврос боялся даже предположить, сколько человек сгинуло в тот ужасный день.

Кое-где воздух подрагивал радужными всполохами – следами чар, которые помогали в ускорении строительства. С холма доносился стук молотков, крики и шум проводимых работ. А еще отчетливый запах свежеструганых досок и краски. Вряд ли людям по соседству нравилось терпеть это день ото дня, однако же все терпели. Где-то в другой части города находился неприступный императорский дворец, но сердцем Идариса, вне всяких сомнений, оставалась Академия. И все мечтали поскорее заставить это сердце биться вновь.

Ивросу почудилось, что он снова слышит грохот взрыва, такого сильного, что волна прокатывается до самого порта, выбивает стекла в домах на несколько кварталов вокруг, а дым от него поднимается к самым небесам. Огонь вырывается на волю в попытках перекинуться на соседние строения, пожрать все, до чего сможет дотянуться. Обычный огонь, не Инферно, но оттого не менее смертоносный. И едкий запах гари и смерти висит в воздухе, забиваясь в ноздри, вызывая отчаяние. И слепое отрицание произошедшего. Но не у него – у Гвин, ибо это были ее воспоминания. Из числа тех, что щедро подкидывал Нордвуд, когда по осени Норлан делал все, чтобы только забыть эту женщину, но не мог перестать думать о ней.

– Иврос?

Колдун моргнул.

Авериус Гарана подъехал к нему ближе и теперь стоял совсем рядом, наблюдая за переменами в лице импери. От архимага не укрылось, как внимательно тот рассматривает башни Академии, старые и новые.

– Гвин должна это увидеть, – молодой колдун нахмурился.

Авериус Гарана перевел взор на зеленый пламень в вышине, прищурился.

– Должна, – ответил архимаг. – Но позже. Когда все будет завершено, запах тлена окончательно выветрится, и ничто не напомнит ей о пережитом, кроме этого огня, – подобие полуулыбки скользнуло по его губам. – Думаешь, ради кого все это? Ради жителей Империи, безусловно. Но в особенности… ради одной из них.

Ректор вздохнул.

– Если бы не они с Еванией, я бы даже из своего подвала носа не высунул, – мужчина усмехнулся, на этот раз отчетливее.

Иврос протянул руку. Могучая ладонь легла на плечо, покрытое бордовым плащом. Фамильярный жест, за который иному человеку мастер над проклятиями сломал бы пальцы.

– Вы должны с ней помириться, мастер Гарана, – в низком голосе Норлана звучал упрек. – Вы нужны ей. А она – вам. Я знаю, что говорю.

Импери убрал руку с ректорского плеча.

– Я тебе уже три раза пересказал наш разговор. Она буквально сказала в лицо, что не позволит мне растить внуков, – голос прозвучал очень сухо. – Моих внуков, Иврос.

– А я вам в третий раз говорю, что вы слишком быстро сделали выводы и обиделись, – импери попытался скрыть улыбку. – Дайте ей время.

– О, я дам ей все время этого мира, если потребуется, – проворчал Авериус Гарана. Он толкнул пятками Кошмара, и конь неспешно тронулся дальше по улочке, ведущей вниз. – Упрямая девчонка. Пусть сидит в своем лесу и думает. Одна.

– С ней ВарДейк, – вкрадчиво напомнил Иврос.

– Это к лучшему. Он за ней присмотрит и не даст натворить глупостей, – архимаг покачал головой. – Но лучше бы я оставил с ней Керику.

Импери двинулся следом. Вереск послушно пошел за черным жеребцом, к которому успел попривыкнуть за время путешествия.

– Почему-то я уверен, что вы помиритесь сразу, как она увидит восстановление Академии и оценит проделанную вами работу, – заметил Норлан.

– Стройкой руковожу не я, а моя жена, – напомнил Авериус Гарана. Он вновь обернулся через плечо и добавил: – Она тебе понравится. Возможно, не сразу, но вы найдете общий язык. Не слушай Керику, ей лишь бы всех настраивать на трудности.

Иврос решил воздержаться от замечаний. И сделать выводы о госпоже Гарана самостоятельно.

* * *

Вскоре лошади привезли их на широкую улицу, по обе стороны которой бесконечным калейдоскопом красовались торговые лавки. Иврос никак не мог решить, куда именно ему смотреть.

За разноцветными витринами скрывалось великое многообразие товаров, от сладко пахнущей сдобы и пирожных до ассортимента портного с такими пикантными дамскими изделиями, что и смотреть было стыдно.

Толпа восторженных ребятишек суетилась возле громадного окна, за которым в окружении зажженных ламп игрушечных дел мастер рассаживал по полочкам новехоньких мягких медвежат, белых и пушистых, как одуванчики. Дети галдели и наперебой обсуждали, какой из них лучше и как уговорить родителей на покупку. Они так увлеклись этим занятием, что Ивросу пришлось громко свистнуть, дабы ребятня со смехом разбежалась в стороны, пропуская лошадей.

У дверей мясника собралась целая очередь: сегодня разделывали молочных поросят. Каждый хотел кусочек посвежее и получше.

Плотник провожал молодую супружескую чету заказчиков и громко заверял их, что детская люлька будет готова в срок и она окажется такой красивой, что им непременно захочется завести второго и третьего отпрысков. От этого женщина весело смеялась, обнимая свой большой живот, а ее муж уже второй раз жал плотнику руку.

Пивовар громко бранился на своего юного помощника, который, судя по всему, перепутал адреса заказчиков и отвез бочонок с темным элем в дом одинокой вдовы, в то время как дверги получили сладкий ягодный сидр. Бедный отрок бормотал извинения и краснел так густо, что его оттопыренные уши приобрели ярко-розовый оттенок.

Люди сновали по улочке туда-сюда. Беспрестанно звякали колокольчики входных дверей. Одни клиенты заходили, другие с довольными лицами покидали лавочки, держа в обнимку кульки и свертки.

А на вторых и третьих этажах белокаменных построек хозяйки вовсю готовили обеды, добавляя миру вокруг аппетитных запахов, или развешивали постиранное белье на веревках. Белоснежные простыни и наволочки заиндевели на морозе и теперь висели тут и там подобно громадным боевым щитам наряду с кружевными панталонами и мужскими рубахами.

Мощенная булыжником дорога убегала с холма вниз до самой набережной, и там впереди лениво плескалось серо-синее зимнее море. Оно ласково баюкало корабли в порту, которые издалека казались Ивросу такими же игрушечными, как и те белые медвежата за стеклом витрины.

– Эта улица называется квартал Шагарди, – пояснил Авериус Гарана. А затем с хитрой улыбкой указал на вывеску возле двери аптекаря.

Жестяной знак в форме пузырька с длинным горлышком и змеиной головой вместо крышки был запаян ровно посередине в нескольких местах, как будто кто-то без всякой жалости оторвал нижнюю часть.

– Когда Гвин было восемь, наш травник напился вусмерть и в мое отсутствие во всеуслышание обозвал Еванию ведьмой, у которой лаванда свежее, чем у него. Потому что клиенты покупали эту лаванду у моей жены охотнее. Вишенка это услышала. Она в гневе наступила пьянчуге на ногу и бегом помчалась к дверям аптеки. Раздался взрыв, который напугал всех соседей. Вывеску разорвало пополам, и нижний кусок угодил прямо вот сюда, – мастер над проклятиями пальцем показал на противоположную сторону улицы, где в деревянной двери осталась глубокая борозда, – Впрочем, все обошлось весьма малой кровью, если вдуматься. Никого не зацепило. Как позже Гвин утверждала, она целилась в витрину, а не в вывеску. Взорвись стекло, все обернулось бы гораздо хуже.

– Вы отругали ее за это? – Импери лукаво прищурился. – Или за то, что так плохо прицелилась?

Авериус Гарана одарил колдуна ироничной улыбкой.

– Лишь за то, что потеряла хладнокровие, – а потом архимаг вдруг признался: – Но я и похвалил ее, потому что без колебаний кинулась защищать маму, моя вишенка. Однако мы уже приехали. Вот лавка моей супруги.

Впрочем, он мог бы и не говорить этого.

За большим окном скрывался настоящий зимний сад. В кадках, глиняных вазах и жестяных ведрах в изобилии стояли цветы. Яркие и живые, в обрамлении зелени, будто и не было снаружи зимы. Сочные гиацинты, пестрые астры, скромные ромашки, гордые далии и, конечно, нежные розы. А еще великое множество растений, которые молодой колдун никогда прежде не видел. В свете масляных ламп и фигурных жаровен они казались чем-то невероятным. Никак не вяжущимся с погодой снаружи, где подмороженная снежная крупа хрустела под копытами лошадей. Ничего удивительного не было в том, что хозяйку этого места могли называть ведьмой. В этом празднике жизни явно таилось колдовство. Но даже сквозь витрину Иврос увидел, что в царстве живых цветов главным украшением были не свежие розы и лилии, а их хозяйка. И поначалу ему почудилось, что он сошел с ума.

Эти ярко-алые волосы и стройный стан под темно-синей тканью шерстяного платья…

Быть может, он ошибся и Авериус что-то не договорил ему о своих планах? Могло ли случиться такое, что она не осталась в Нордвуде? Что в дороге их обогнали?

Она стояла к ним спиной, занималась тем, что заворачивала в плотную бумагу букет для посетительницы. Но вдруг замерла.

Моток красного шнурка выпал из ее рук и бодро покатился по проходу, попутно разматываясь.

Женщина медленно повернула за ним голову.

Нет, не за ним.

Она словно услышала что-то снаружи. Улыбка расцвела на ее прекрасном лице, когда она увидела, как спешивается ее муж.

Иврос шумно выдохнул через нос, то ли с удивлением, то ли с очевидным облегчением.

Евания и Гвинейн Гарана были похожи самым невероятным образом, будто сестры. Причем мать выглядела ненамного старше дочери.

Импери слез с коня, не сводя глаз с женщины. Он рассеянно взял в руку поводья Кошмара, которые торопливо вручил ему мастер над проклятиями.

Колокольчик на дверях цветочной лавочки звякнул, пропуская хозяина внутрь.

Евания обвила шею мужа руками, прижалась к нему. А он обнял ее в ответ и сдержанно поцеловал в щеку. Супруги обменялись парой фраз, а затем Авериус Гарана снова вышел на улицу.

– Пойдем отведем коней в конюшню, она прямо за домом, – позвал архимаг. – Конюшня у нас общая с соседями. Я ею редко пользуюсь, обычно оставляю Кошмара в Академии. Но туда мы сходим позже.

Иврос послушно последовал за ним.

Конюшня во внутреннем дворе и вправду была общей. Не слишком просторной, но теплой и чистой. Коней передали на попечение мальчишки-конюха. Беднягу едва ли обрадовало возвращение норовистого Ночного Кошмара, но он несколько успокоился, когда услышал, что еще до вечера лошадей уведут в Академию.

Мальчонка обрадовался окончательно, когда получил от архимага целый золотой, и пообещал накормить коней и привести их в порядок. Авериус Гарана коротко кивнул ему и заторопился обратно в лавку. На какое-то мгновение про Ивроса он даже позабыл.

Норлан забрал свою седельную сумку с нехитрыми пожитками, потрепал по шее Вереска, шепнув ему на ухо, чтобы тот отдыхал и ничего не опасался, а затем направился следом за архимагом, обнаружив того посреди цветочной лавки.

Сквозь витрину Ив увидел Еванию. И, судя по нахмуренным бровям женщины, что-то ее явно не устраивало.

Звякнул колокольчик на входной двери. Иврос с неведомым прежде чувством скованности и нерешительности вошел внутрь. Он с почтением склонил голову, желая поприветствовать добрую хозяйку, но даже сказать ничего не успел.

Яркие фиалковые очи заставили его замереть на пороге. Она смотрела на чужака так, будто в ее дом явился сам дьявол, а не уставший с дороги путник.

Евания Гарана скрестила на груди руки, с вызовом задрала подбородок.

Нет, вблизи она уже не так сильно походила на свою дочь. Черты ее лица показались Норлану чуть более резкими, чем у Гвин. Да еще эти глаза, совершенно аметистовые. И маленькая темная родинка на правой скуле, совсем близко к виску.

Она носила мелкие бусы у самой шеи. Черные зернышки агата обнимали высокий воротник-стойку ее плотного платья. Такие же агатовые шарики виноградной гроздью украшали гребень, который придерживал часть волос на затылке. Другая часть ниспадала по спине до пояса волнистым алым каскадом.

Женщина стиснула правую руку в кулак, будто закрывая собственное сердце. И тут Норлан заметил, что в руке цветочница все еще сжимает большие ножницы, которыми она обрезала шнурок у букета.

Холодный воздух ворвался из-за спины импери, заставив его вспомнить о том, что дверь в лавку все еще распахнута, а кругом полным-полно нежных цветов. И он торопливо захлопнул ее.

Колокольчик снова весело звякнул.

Архимаг говорил что-то относительно того, как они доехали и как плохи в северной части Империи дороги, но ни Иврос, ни Евания не слышали его слов.

– Авериус, – перебила мужа хозяйка. Тон женщины сделался жестким. – Я просила тебя привезти домой нашу дочь. Дочь, которую я не видела несколько лет. Скажи мне, я что, просила о чем-то невозможном? – Она кивнула на Ивроса. – Кто это? И где Гвинейн?

– Как бы поделикатнее выразиться… – Авериус Гарана явно проигнорировал недовольство супруги, впрочем, как и любую возможную «деликатность». – Это сердечный интерес нашей дочери.

Евания Гарана смерила незнакомца долгим изучающим взором.

– Тот деревенский принц, за которого она сбежала замуж? – с сомнением уточнила она, будто силилась понять, что именно ее смущает в спутнике супруга, но никак не могла.

– Нет, он не ее бестолковый муж, слава богам. Дела обстоят гораздо лучше. – Мастер над проклятиями тем временем расстегнул плащ и бросил его на один из сундуков, слегка зацепив при этом большое ведро с сушеной лавандой. – Он импери, причем чистокровный. И наша Гвин влюблена в него так, что вокруг них погода меняется прямо на глазах, можешь себе представить?

Евания раздраженно цокнула языком. Ее фиалковые глаза прищурились.

Иврос заметил, как дрогнули крылья ее носа, будто госпожа Гарана была хищником, учуявшим добычу, а не милой хозяйкой цветочной лавки. И он даже не удивился – на то была вполне отчетливая причина.

Молодой колдун ощутил легкое покалывание на коже, словно он угодил внутрь остывающего кузнечного горна. Уловил теплую силу, что прощупывала его собственную. Эту силу импери спутать ни с чем иным не мог. Он переживал подобное неоднократно. Только женщина, которая так делала прежде, была ему дорога, а он был дорог ей. Ее прикосновения ощущались деликатнее. Теперь же Иврос почувствовал себя мошкой под увеличительным стеклом.

Норлан отступил на шаг, напрягся. Взгляд его сделался суровым. Глубокая морщинка пролегла меж нахмуренных бровей.

Воздух в цветочной лавке задрожал, резонируя.

– Авериус… – предостерегающе начала женщина.

– Его зовут Иврос импери Норлан. Он потомок крови Хагморов. И наш почетный гость, жена. Он будет жить под нашей крышей и делить с нами пищу, покуда мы с Императором не решим иное, – невозмутимо отчеканил архимаг, перебив назревавшую тираду. – Я устал с дороги, ехал три недели. И я буду очень признателен, если ты нас накормишь обедом.

Евания Гарана всплеснула руками и мотнула головой, рассыпая по плечам алые кудри.

– Будь по-твоему, – она поджала губы. – Но знай, что я очень на тебя рассержена и жду объяснений. Идите наверх. Я закрою лавку и приду.

И гневные чары окулус развеялись сами собой.

Ив украдкой выдохнул.

А мастер над проклятиями сделал вид, что ничего такого и не заметил. Он степенно направился в глубь помещения, жестом позвав за собой Ивроса.

Когда импери проходил мимо, Евания посторонилась, чтобы пропустить рослого мужчину.

– Рад встрече, госпожа Гарана, – Иврос протиснулся между ней и кадками с цветами, стараясь быть ближе к цветам, чем к женщине.

– Ага, – задумчиво протянула она. Проводила мужчин взглядом и пошла к двери, чтобы запереть ее и повесить табличку «Закрыто».

Архимаг чуть задержался в подсобном помещении за магазинчиком. Снял с крючка масляный фонарь и зажег его коротким заклятием. Фитиль гулко пыхнул в сумраке, озарив комнатушку мягким светом.

Подсобка была заполнена ящиками, корзинами, рулонами бумаги и ткани, да и вообще одни боги знают, чем еще. Однако бардака не было. В помещении царил определенный порядок, пусть и весьма смахивающий на хаотическое нагромождение.

Из крошечной подсобки Авериус вывел своего гостя в коридорчик. В обоих его концах были лестницы. Только левая тонула во тьме подвального помещения, откуда до острого обоняния импери донеслись легкие нотки застарелых алхимических растворов, а вот правая лестница убегала на верхний этаж. В центральной части прохода расположилась выкрашенная синей краской дверь. Из-под нее тянуло легким сквозняком, потому что она, вероятно, вела во внутренний двор, а то и просто служила черным ходом.

Мужчины поднялись на второй этаж. Там обнаружилась уютная кухонька, пара закрытых дверей в хозяйственные помещения, а еще весьма просторная столовая с большим овальным столом в ее центре.

Сквозь окошки, красиво убранные невесомым белоснежным тюлем, лился яркий дневной свет, добавляя помещениям уюта. Ковры на полу. Гобелены в простенках. Расшитые салфетки на столе. Запах еды с кухни, от которого в животе тотчас заурчало. Евания Гарана превратила свой дом в место, откуда и уходить не хотелось, будто и не было тех долгих лет, когда запертое жилье пустовало без хозяев.

– Там чулан со снедью, – Авериус Гарана махнул фонарем сначала на одну дверь, потом на другую. – А там – уборная. В подвале моя лаборатория, туда не ходи. Умывальник в кухне. Там же можно поставить ванну и ширму и нагреть воду, как надумаешь помыться. Ванна висит в кухне. Ширма в чулане. Пойдем.

Архимаг повел своего гостя дальше, в тесную гостиную с диванчиком, парой кресел у тлеющего очага и винтовой лестницей на третий этаж.

– ВарДейк обычно спал тут, когда оставался у нас, но теперь у него свой дом в другой части города. Даже больше нашего жилье себе выбил, пройдоха, – мастер над рунами усмехнулся с весьма довольным видом.

Что бы он ни говорил, Крисмером ВарДейком архимаг гордился. И доверял, что очевидно.

Авериус Гарана обернулся через плечо.

– Но ты можешь оставаться в комнате Гвин. Полагаю, она была бы не против.

– Благодарю, мастер, – ответил Иврос.

Они поднялись еще на один этаж выше.

Мансарда под двускатной крышей была значительно теснее остальных ярусов. Из маленького темного коридорчика без единого окна вело всего три двери: две – в спальни и еще одна – в чулан, который, вероятно, когда-то служил библиотекой, но однажды попросту превратился в склад. Одна из спален была видна настолько, что стало понятно: это комната хозяев. Вторая же окрашенная в белый цвет дверь с возмущением скрипнула, когда Авериус Гарана открыл ее перед своим гостем.

– Располагайся и спускайся к обеду, – с этими словами он скрылся в собственной спальне.

Иврос неторопливо перешагнул через порог, окинул взором помещение, и губы сами собой растянулись в улыбке.

Сквозь пару круглых окошек в покатой крыше проникал яркий свет. В его золотистых лучах плавали невесомые пылинки. Неспешно, умиротворяюще и вместе с тем тоскливо.

Вещей в этой спальне оказалось мало, а мебели и того меньше, но в каждой детали мужчина ощущал свою Гвин.

Длинный стол у дальней стены под самыми окнами. На нем двумя аккуратными стопками лежали книги. Подле них – несколько пергаментов с неоконченными заметками в компании высохшей чернильницы. Справа от стола – три полупустых полки, на которых пузырьки для зелий соседствовали с разноцветными бутылочками для духов. А под столом – незапертый сундучок, тоже пустой. Стул с мягкой обивкой сливового цвета. Слева от входа – двустворчатый шкафчик с резными дверцами, на которых красовались вставший на дыбы единорог и крылатый дракон с длинной шеей. Одна из створок была распахнута, но внутри была лишь старая ночная сорочка да стопка чистых полотенец.

Справа от двери стоял высокий комод синего цвета. На нем расположилось большое овальное зеркало на ножках в покрытой патиной раме. У зеркала лежал костяной гребень для волос, в котором отсутствовали два зубчика, не выдержавших густоты алых локонов своей хозяйки. А еще бусы из ракушек и золотого бисера, мелкие и совершенно детские. Рядом с бусами соседствовала тяжелая шкатулка с треснувшей лакированной крышкой. Пустая.

Большую часть комнаты занимала кровать с четырьмя резными столбиками. Пестрое лоскутное покрывало, две яркие подушки и побуревший от времени медвежонок на ней служили очередным пережитком буйного отрочества. Кроме того, на одном из столбиков в изножье были рядком повязаны бантом полупрозрачные ленты всех цветов радуги.

Кровать стояла поперек спальни. Ее изголовье соседствовало с одной стороны с тем синим комодом, а с другой – с сундучком на ножках, который, видимо, служил прикроватной тумбой, судя по следам от чашек и подсвечников на потертой крышке. Их пытались прикрыть большой овальной салфеткой, но кусок ажурной ткани съехал с одного конца и теперь свисал почти до пола. Над изголовьем висела вышивка в круглой раме – букет лаванды и ромашек на сером льне. Скорее всего, работа Евании.

А в дальнем углу – плетеное кресло коричневого цвета подле покрытой керамическими изразцами трубы, которая вела из кухни. Благодаря ей в комнате было тепло и сухо даже несмотря на зиму за окном.

Норлану вдруг померещилось, что он снова видит свою любимую Гвин, но на этот раз сидящей с ногами в этом кресле и читающей книгу в свете одинокой свечи.

На ней тонкая белая сорочка. На плечах – вишневая шаль широкой вязки. Она задумчиво накручивает на палец алую прядку. Кусает губы. Потом натягивает на обнажившееся колено сползший подол. Зябко ежится, но не уходит спать, лишь тихо вздыхает и переворачивает страницу.

Иврос тряхнул головой, чтобы отогнать навязчивый образ.

Он бросил на устланный чистыми половичками пол свою дорожную сумку. Расстегнул плащ и повесил его на крючок с обратной стороны входной двери.

На втором крючке висела перевязь для кинжала. Самого кинжала не было, но внутри торчала засохшая веточка мяты. Пожухшие листики давно лишились своего свежего запаха, да и вид потеряли, однако мать так и не решилась их выбросить. Она вообще не прикоснулась ни к чему в комнате дочери, даже когда полагала, что ее ребенка уже нет на этом свете.

Норлан вновь обвел комнатку взглядом.

Не привыкшая к вычурности и изобилию, временами аскетичная, но вместе с тем любящая красивые вещи Гвин выросла здесь. Здесь она спала и читала. Здесь хранила свои сокровища и переживала первые удары судьбы. И была вынуждена покинуть отчий дом, когда отец с матерью уехали. А после взрыва в Академии не смогла даже в городе оставаться. Чем сильнее любовь, тем горше потеря. Ив мог ее понять.

Покатый потолок у дальней стены был таким низким, что Ивросу пришлось нагнуться, чтобы подойти к письменному столу ближе. Он взял в руки один из пергаментов. Ожидал обнаружить там недописанное письмо, отчет адепта или рецепт отвара, но вместо этого прочел короткую записку:

Не забыть тыквенный пирог в печи. Отнести в палюдариум лягушек (сдохнут!!!). Где мои мед. весы??? Госпожа Танира ждет остатки красного папоротника (ворчливая коза).

Ив усмехнулся, разглядывая карикатурный рисунок козы с косыми глазами в нижнем углу странички.

До его слуха донеслись звуки гремящей посуды с кухни: госпожа Гарана явно торопилась с обедом. А потом импери услышал шаги в коридоре: мастер над проклятиями спешил составить ей компанию и поскорее поделиться рассказом обо всем, что приключилось в Нордвуде.

Норлан решил задержаться в комнате и дать супругам Гарана немного времени, чтобы те могли побыть наедине после долгой разлуки и с глазу на глаз обсудить самые острые моменты. Без посторонних.

Он присел на край кровати. Та тихонько скрипнула под его весом.

Молодой колдун снова обвел задумчивым взглядом комнату Гвин.

Быть может, тетушка Керика была права. Мать и дочь совершенно непохожи. И хозяйка дома не готова принять чужака, который явился вместо любимой дочери. Импери и окулус под одной крышей. Пусть Евания никогда и не обучалась чародейству, но кровь отзывалась на присутствие враждебной для нее силы. Интересно, Авериус Гарана понимает ситуацию до конца? Это может быть гораздо сложнее, чем кажется. Но Ив был готов дать Евании столько времени, сколько потребуется. Потому что ему искренне хотелось задержаться в этом доме и заручиться поддержкой матери его любимой вишенки.

Иврос поймал себя на мысли, что беспокоится о том, как она там сейчас.

Он отсутствовал в Нордвуде уже три недели.