2 глава

Он не пытался меня душить. Не срывал одежду.

Он в принципе не двигался больше, упав плашмя и придавив собой.

Но это жуткое ощущение мужского тела сверху оглушило меня!

Он заставил меня снова почувствовать себя омерзительно беспомощной и хрупкой.

Я ненавидела эти чувства!

Пыталась быть сильнее и выше обстоятельств, уверенная в том, что не сломалась под тяжестью пережитого, но теперь отчетливо понимала, насколько я слаба и все так же беззащитна.

Обманывать себя было легко, пока я была в относительной безопасности.

И вот теперь весь ужас своего положения я ощутила так ярко, что начала задыхаться.

По-настоящему.

До спазмов в груди и крупной дрожи по телу, отчего позвоночник выворачивало и тело скручивало в неестественных позах.

Новая паническая атака.

Я хрипела, ползала по полу, с трудом выбравшись из-под тела, но не могла подняться даже на четвереньки, чтобы помочь себе.

Эти приступы начались в тот год, когда папу осудили, а мама была вынуждена работать сутками напролет, чтобы мы с братом не голодали и могли продолжить его дорогостоящее лечение.

Сейчас это жуткое, раздирающее изнутри состояние возникало куда реже, но зато гораздо сильнее, чем раньше.

В такие моменты я словно проваливалась в другое измерение, где было темно, холодно и страшно… И в этой темноте был тот, кого я ненавидела и боялась. Я не видела его, но знала, что он там. Он смотрит на меня. И ждет момента, когда сможет напасть.

Даже когда я смогла сделать первый вдох, дрожа и стуча зубами, то еще долго не могла подняться с пола. Дрожь была такой сильной, что мышцы переставали слушаться, скучиваясь по инерции, словно отключенные от разума.

Ощущая холодный пот по всему телу, отчего кофта прилипла к коже и неприятно холодила, я лежала на полу рядом с этим страшным огромным типом, с ужасом ожидая момента, когда он придет в себя и начнет шевелиться.

Ведь у него не было проблем, как у меня.

Он сможет быстро подняться, осмотреться… и что сделает потом? Когда увидит меня на полу? Неспособную сопротивляться даже собственному страху, который сидел так глубоко в подкорке, что я и сама не могла представить.

Но время шло, а он все лежал.

Не двигался и, кажется, едва дышал.

Я не смогла подняться сразу. Сначала на локти и колени, чтобы отползти от него еще дальше. В самый угол комнаты, ближе к кухне, где был еще один выход из дома.

И только там ухватилась дрожащими руками за стену, насильно подтягивая тело вверх. Колени дрожали, и ноги были ватными, когда я прислонилась к косяку, не сводя глаз с того, кто в буквальном смысле ввалился в мой дом и теперь лежал на пороге весь в какой-то черной субстанции, которая даже сейчас напоминала мне нефть.

И что теперь делать?

Он умер?..

Господи, только этих проблем мне не хватало для полного и безграничного «счастья»…

Я так и стояла, прислушиваясь к тому, дышит ли этот мерзкий тип, и начинала судорожно соображать, по мере того как удушливый приступ паники отпускал меня из своих клешней.

Проблемой номер один была сломанная дверь.

Не просто сломанная, а вырванная и продавленная!

Она была не просто деревянная, а укрепленная. Папа сделал ее сам, вставив между двумя деревянными плоскостями внутри железный лист, и пока я отказывалась понимать, КАК этот мужлан смог ее вот так сломать!

И пусть на улице еще стояла осень, но ночи были уже холодными, чтобы остаться без дверей. Не говоря уже о том, что теперь любой желающий мог ввалиться в дом вот так же.

И лечь прямо на полу.

Это в самом невинном и лучшем случае.

Проблемой номер два был сам мужчина.

Очень. Большой. Мать его, проблемой!

Глядя на него даже издалека, я понимала, что против такого не поможет ни ружье, ни наш вечно пьяный участковый…

Обратиться в медпункт и попросить помочь ему, а еще лучше забрать его?

Кажется, это была самая здравая идея, вот только останавливало другое: из-за того, что возле дома постоянно ошивались мужчины, про меня и маму и без того говорили не самое приятное, а здесь какой-то незнакомый мужчина. Снова. Который ввалился не к кому-то, а именно к нам!

Мерзко было даже представлять, что будут говорить люди и сколько это будет продолжаться… По этой причине я ходила в поселок только в самом крайнем случае, предпочитая обходиться тем, что росло в лесу и на нашем небольшом огороде.

Господи, что делать?

Я к нему даже подойти боялась!

Поэтому, на всякий случай взяв лопату, которой выгребала уголь из печки, потыкала в него рукояткой с расстояния, на которое только смогла отойти.

Мужчина не пошевелился, но застонал. Глухо, сипло. Едва слышно.

Пьяные так точно не стонут.

— Твоя сердобольность тебя погубит, Илька… — пробормотала я сама себе под нос то, что постоянно повторяла наша ближайшая соседка и хорошая подруга мамы, которая пыталась присматривать за мной и братом, пока мы оставались одни.

— …Помоги мне, и я просто уйду...

Твою ж дивизию!

Я совершенно не ожидала, что этот тип заговорит, поэтому уронила лопату с таким грохотом, что подпрыгнула сама!

Значит, живой!

— Если можешь говорить, значит, можешь и уйти! — в конце концов собралась я, осторожно поднимая с пола лопату, но крепко держала ее в руках. На всякий случай. Потому что доверия этот тип не вызывал от слова «совсем»! — Я расскажу тебе, где у нас находится участковый пункт. Там тебе смогут оказать помощь и…

Я не договорила, потому что этот огромнейший тип вдруг закашлял.

Очень тяжело и хрипло, с протяжным стоном пытаясь развернуться на спину и харкая кровью.

Он смог повернуть себя не с первой попытки, и я видела, скольких усилий ему потребовалось, чтобы совершить это, казалось бы, простое действие.

Черт, он даже глаз открыть не мог.

Его веки только трепетали, но не могли открыться.

— Я не хочу, чтобы ты умер у меня в доме!

— Так не дай мне умереть, — прохрипел он, и его глаза просто закатились.

Твою мать.

Мужчина отключился.

Это было очевидно, но на всякий случай я осторожно потыкала в него лопатой снова, тяжело и протяжно выдыхая:

— Ну почему тебя именно к нам занесло? Почему не завалился к соседке? Она бы и вылечила, и обогрела, и приласкала!

В ответ на мои слова была только тишина и мои напряженные нервы, когда я отчетливо понимала, что не смогу закрыть глаза на смерть человека. Кем бы он там ни был.

Ведь было очевидно, что хорошие люди не шарахались бы по лесам совершенно голыми и умирающими, а пошли бы прямиком в ближайшую больницу!

Кем он был? Убийцей? Маньяком? Киллером? Сбегал от какой-нибудь братии, которой перешел дорогу?

Лучше было об этом не задумываться.

В тот момент я понимала только, что этот человек далек от понятия «хороший», и это мало добавляло энтузиазма для того, чтобы попытаться вылечить его.

До этого момента я вылечила зайца. Лису. Подкармливала лосей зимой. Грела и спасала снегирей.

Но еще ни разу не пыталась поставить на ноги преступника.

Смотрела на него и понимала, что не прощу его смерть.

Не потому, что было жаль его, нет.

Просто с мыслью о том, что я допустила чью-то погибель, мне потом предстояло жить и мучиться до своей смерти.

Не я дала ему жизнь, не мне было решать, когда и как он умрет.

— …Это будет сложно, — пробормотала я, с тоской думая о том, что где-то в лесу меня ждет раненый медведь, а теперь я не могла оставить этого человека, чтобы помочь тому, кому хотело помочь мое сердце совершенно искренне.

Нужно было собрать волю в кулак и просто действовать.

Для начала его нужно было как-то обмыть, чтобы понять степень и количество его ран и отчего он был настолько слаб, что даже потерял сознание.

Только судя по тому, СКОЛЬКО грязи было на этом мужчине, проще было протянуть в дом шланг и шоркать его половой щеткой.

Но, чтобы он при этом не околел и ко всему прочему еще не простудился, для начала нужно было что-то решить с дверью.

Поднять я ее не смогла.

Но чтобы холодный ночной воздух не так легко и запросто входил в дом, занавесила вход несколькими одеялами, вернувшись к тому, кто продолжал лежать на полу, тяжело дыша.

Касаться его было самой настоящей мукой.

За своим страхом и ненавистью к мужчинам я не видела ни красоты его тела, ни того, как оно сложено.

Думала только о том, что он просто огромный.

И что против такого ничего не поможет, потому что даже не самый большой и внушительный по размерам мужчина способен сотворить много зла, а ты не сможешь с этим ничего поделать только потому, что будешь до нелепого слаба.

Набрав в таз теплой кипяченой воды, я протирала мужчину тряпкой, стараясь не разбудить его от этого жуткого сна, потому что меньше всего хотела общаться и уж тем более смотреть в его глаза.

Но по мере того, как грязь смывалась, я начинала хмуриться все сильнее и сильнее.

Вода в тазу становилась алой. От крови.

Он был просто весь в крови!

Словно искупался в страшном кровавом источнике.

Сомнений не было, кровь была его — и теперь я не понимала, как он не умер ранее от такой страшной кровопотери.

Вторым жутким откровением, от которого у меня прошел мороз по коже, было то, что, кажется, его мучили.

Возможно, даже пытали.

Как я это поняла?

По мере того как кожа становилась чистой, проступало все больше и больше ран.

Одни были резаными, с ровными краями и запекшейся кровью, словно мужчину высекли.

От порезов ножом или чем-то острым таких ран не будет.

Другие выглядели проколами, края которых хоть и были крошечными, но кожа вокруг стала синевато-багровой от воспаления. Очевидно, что они были очень глубокими.

Но самыми страшными были те, что я обнаружила на спине и даже на голове, где его черные волосы были выстрижены полосой: глубокие, словно послеоперационные, но не просто сшитые, а скрепленные железными скобами, которые обычно можно увидеть на мебели.

А еще между лопатками я обнаружила то, отчего ком встал в горле.

Какое-то изображение. Странное, необъяснимое.

Это не была татуировка.

Скорее, шрам от ожога.

Так могло выглядеть только клеймо, которым прижигали кожу, оставляя след в виде шрама. Эта рана еще даже не затянулась, значит, это зверство происходило не так давно.

А еще два пулевых ранения. На спине, в области лопатки, и на ноге.

Жуткое зрелище.

Просто уму было непостижимо, что происходило с ним, и как с этим набором ранений он в принципе был способен двигаться.

Ушло пять тазов с водой, прежде чем я смогла обмыть его хотя бы отчасти, потому что с большим трудом смогла повернуть его на бок.

Он так и не приходил в сознание. Только дышал тяжело и хрипло.

А я кривилась от омерзения каждый раз, когда приходилось касаться его и видеть полностью обнаженным, но упорно делала то, что должна была.

Спасала. Как умела.

— Как же я смогу?..— выдох получился с дрожью, потом что теперь, видя все ранения, я понимала, что моих сил будет недостаточно, чтобы помочь ему. И тем более вылечить.

В нашей аптечке было много лекарств на все случаи жизни, но, черт побери, я не была даже медиком, чтобы сообразить, что именно ему дать, помимо обезболивающего и антибиотиков!

— …Куда…ты?..

Я дернулась всем телом, снова слыша его голос.

Такой низкий и необычный, что холодок пробегал по коже.

Он говорил словно с рычанием, произнося каждую букву как-то странно. Четко, правильно, но вместе с тем так, будто ему это было непривычно. Так обычно говорят иностранцы, пытаясь выговорить все, как их учили.

— За врачом. Я не смогу справиться одна!

Ведь был без сознания, но стоило мне только подняться на затекшие ноги и сделать шаг в сторону двери, как он каким-то чудом очнулся и даже смог заговорить.

— Никаких врачей!..

Вы только посмотрите на него!

Без пяти минут присмерти, а еще умудряется ставить мне условия!

— У тебя два огнестрельных ранения! И еще целый букет из того, что нельзя вылечить, протерев марганцовкой и залепив лейкопластырем! А я не медик! Я даже таких ран не видела!

— Никаких, мать их, врачей!

Он рычал.

Рычал!

Указывал мне, будучи не в состоянии не то что подняться, а просто хотя бы открыть свои чертовы глаза!

— В тебе две пули! Как, по-твоему, я смогу их извлечь без оперативного вмешательства?!

— Молча, черт побери! — Мужчина снова тяжело закашлялся и, кажется, выжимал из себя последние силы, чтобы сейчас пререкаться со мной, совершенно не понимая, что реально на грани смерти. — Найди вилку, нож, любой острый предмет и достань! И дай мне водки или настойки... Это ведь деревня, наверняка в твоем доме есть такое пойло.

Я сжала губы, чтобы сдержать в себе колющее чувство обиды и оскорбления.

— Это ПОСЕЛОК! — отчеканила я, пока не двигаясь с места, все еще уверенная в том, что мне пора отправляться за врачом в надежде лишь на то, что он будет не сильно пьян, и сможет оказать достойную помощь, а не угробить этого психа ненормального окончательно. — Можно подумать, что в ваших мегаполисах в домах нет спиртного!

Мужчина ничего на это не ответил, но стоило мне сделать всего полшага от него, как он неожиданно схватил меня за щиколотку с силой, которую от него сложно было ожидать, а я взвизгнула и рухнула на пол, сильно ударившись спиной.

— НИКАКИХ! ВРАЧЕЙ!

Он замолчал и словно принюхался, но глаза открыть так и не смог, когда я судорожно вытянула руку вперед в защитном жесте, боясь, что его силы хватит и на то, чтобы подняться. И добраться до меня.

Я не ожидала, что он уберет свою огромную цепкую ладонь с моей ноги и смирно вытянется на полу в том же положении, в котором я его пыталась удержать, обложив подушками, — на боку.

Но даже несмотря на это, мое сердце продолжало грохотать, а на коже словно остался ожог от этого ненавистного прикосновения.

— Я не трону тебя, обещаю… Просто сделай все сама…

— Как я могу тебе верить?

— Лгут только люди.

— А ты не человек разве?..

Вообще-то это должно было прозвучать с насмешкой, но, когда в ответ он промолчал и только откинул голову, стало не по себе.

Бред какой-то...

— Ты псих ненормальный! — зашипела я на него, даже если колени дрожали. — А если я тебя угроблю окончательно? Не боишься?

— Не боюсь… Меньше говори — больше делай, — он выдохнул тяжело, хрипло и устало, лежа теперь так, словно ожидал сеанса массажа — не иначе, а мне хотелось приложить ему лопатой по голове.

В качестве анестезии, конечно же.

— Начни с водки…

Я только стиснула зубы, неловко поднимаясь.

Боже, как же я ненавидела этот страх в себе!

Эти дрожащие пальцы, которые стали холодными за секунду, в которую я ощутила, что мужская рука касается меня. Против воли и моего желания.

Страшнее было только то, что я не знала, как можно с этим бороться. Этот страх и омерзение были больше меня самой. Вязкие, тянущие на самое дно, где подстерегали только ужас и ночные кошмары.

Если он не боялся умереть, то почему этого должна была бояться я?

Только злость на эту страшную и нелепую ситуацию придавала мне хоть каких-то сил, заставляя действовать, когда я прошагала до кухни, отыскала бутылку настойки и прихватила с собой аптечку. И пару самых тонких ножей.

— Ты представляешь, насколько больно будет, когда я начну ковыряться в тебе? — Я опустилась на колени перед ним на некотором расстоянии, потому что не могла заставить себя приблизиться еще, демонстративно громко открывая аптечку и принявшись шуршать многочисленными стандартами, чтобы отыскать самые сильные обезболивающие.

— Да. Главное — сама не свались в обморок.

И все-таки как же странно он говорил.

За свои двадцать семь лет жизни в таежном поселке, где было полно мужчин, я могла с уверенностью сказать, что такого голоса и манеры речи еще точно не встречала.

Может, дело было в боли?

Или в том, что с его головой что-то делали? Не зря ведь один из самых больших и жутких шрамов был именно на голове, в области затылка.

Или он был иностранцем? Каким-нибудь агентом спецслужб, который попался в руки наших служб?

Еще только не хватало стать частью вселенского заговора!

— Вот водка. Вот таблетки.

Я даже руки его не коснулась. Положила все прямо перед лицом, видя, что мужчина по-прежнему не открывает глаз, зато активно все нюхает.

— Обойдемся без таблеток…

— Их все равно придется принимать, чтобы…

— Без. Таблеток.

Наглый выскочка!

Я только стиснула зубы, внутри себя фыркнув.

Ну умрет он от болевого шока, мне-то что? Я же предупредила.

— Залью тебе все раны водкой, и хватит на том.

Этот маньяк только кивнул в согласии, безошибочно отметая от себя таблетки, но хватая бутылку, чтобы опрокинуть ее в себя. Почти целиком.

Ну хотя бы иногда морщился и задерживал дыхание, а не пил как воду — и на том спасибо.

— Если попытаешься тронуть меня в пьяном состоянии — получишь лопатой!

Мужчина хмыкнул, но снова кивнул.

А мне потребовалось несколько минут, чтобы заставить себя приблизиться к нему и прикоснуться, преодолевая собственное омерзение и чертов страх, что он намного сильнее.

Нужно было время, чтобы «анестезия» подействовала и он отключился окончательно, пока я занималась тем, что подкинула в камин побольше дров, ощущая, как жар огня тут же пыхнул в лицо и постепенно стал разноситься теплом по всему первому этажу дома, не позволяя промозглой ночи проникнуть через занавешенный дверной проем.

А затем принялась готовить ножи к предстоящей операции, обрабатывая спиртом, поднося на несколько секунд к огню, и принесла еще воды, чтобы промывать новые раны.

— Ты готов? — обратилась я к мужчине через некоторое время, не услышав, к счастью, в ответ ничего.

А я была готова?

Ведь ничего подобного мне еще не приходилось делать.

Было тяжело причинять кому-то такую страшную боль, о которой жутко было даже подумать.

Пусть он и не был хорошим человеком.

Я старалась не касаться его, видела только, как отчаянно и сильно напрягаются его выпуклые тугие мышцы от каждого прикосновения ножа к открытой крошечной ране, в которой мне приходилось ковыряться, чтобы вытолкнуть небольшую пулю наружу.

Подумать только, он молчал!

Не проронил ни звука, пока я искусала от напряжения все губы и сто раз покрылась липким потом, молясь о том, чтобы все скорее закончилось.

Лишь когда все было наконец благополучно выполнено, он стал дышать ровно, хоть и хрипло, явно погрузившись в глубокий сон, но для меня это было только начало.

Теперь предстояло как-то обработать все видимые раны, чтобы не началось заражение, а с учетом того, сколько грязи с него было смыто, я не была уверена уже ни в чем.

Ночь была просто невыносимой, но к утру я настолько устала, что размышлять о том, как все это случилось и что будет дальше, у меня просто не осталось никаких сил.

Мужчина спал прямо на полу, и я прикрыла его одеялом, даже на расстоянии понимая, что у него жар, но перенести его на что-то более мягкое у меня не хватило бы ни сил, ни желания.

А я поднялась на второй этаж и осторожно заглянула в комнату брата, чтобы убедиться, что он ничего не слышал и продолжал сладко спать в своем мире, где не было места людям. Даже мне и маме.

Эльдар всегда просыпался около десяти утра и спускался вниз, чтобы позавтракать, а потом снова поднимался в комнату и мог часами играть с тремя любимыми машинами, катая их в определенном направлении друг за другом.

И я надеялась, что он не заметит большого дядю, который лежал почти на пороге.

И сломанную дверь, которая лежала там же.

Ничего не должно было потревожить моего маленького лунного мальчика, а иначе быть беде…

Моя комната тоже была на втором этаже. Рядом с комнатой Эди, чтобы всегда можно было услышать, все ли с ним в порядке и что происходит за стенкой.

Но сегодня я не могла оставить этого типа одного внизу.

Не потому, что боялась за его жизнь.

А потому, что не могла допустить того, чтобы он шастал по дому, даже если в его нынешнем состоянии это было весьма проблематично.

Я легла на диване в зале, чтобы видеть его и прихожую, положив рядом с собой ружье. И лопату.

Зябко куталась в одеяло и прислушивалась к его дыханию, которое он иногда задерживал, вероятнее всего, от боли, а иногда хрипел и выдыхал тяжело и протяжно.

Мне было жаль, что ему приходилось испытывать эту боль, потому что она была страшна и сильна.

Каким бы он ни был человеком и как бы ни попал в эту жуткую ситуацию, боль была самым жестоким наказанием.

Несмотря на усталость и полную душевную измотанность, я не могла уснуть.

Крутилась и подскакивала каждый раз, когда мужчина начинал дышать иначе, боясь, что он очнется. И еще больше боясь того, что он перестанет дышать.

Солнце уже встало и светило в окна, когда я устало вылезла из-под одеяла и снова двинулась к нему, прихватив с собой лопату.

Беде на свою голову.

Мужчине стало гораздо хуже.

Каждый его выдох сопровождался хрипом, и не нужно было даже прикасаться к коже, чтобы понять, что у него жар.

На его лбу, висках и мощной груди выступили капельки пота, а мышцы периодически напрягались и замирали, таким образом реагируя на боль.

— Нет. Нельзя без таблеток.

Организм боролся, но ему нужно было помогать, потому что воспаление было жутким, а силы ему было брать неоткуда.

— Хочешь ты или нет, а антибиотики выпить придется, — обратилась я к мужчине, но он никак не отреагировал. Значит, был в беспамятстве, что было в этой ситуации и хорошо, и плохо.

Хорошо, что он не начал вопить о том, что обойдется без лекарств.

А плохо из-за того, что я пока смутно представляла, как смогу запихать ему таблетку в рот и заставить выпить ее.

Пришлось крошить таблетку в порошок, разводить ее в теплой воде, а потом набирать в шприц.

Так я поила только своих четвероногих заступников, которые все это время были рядом и тоже не спали, чутко реагируя на каждый звук и движение незнакомца. Но не приближались к нему.

У меня ломило колени оттого, как долго я пробыла на них перед этим типом, и вот опустилась снова со шприцем. И лопатой, которую положила на полу рядом.

Я не сразу потянулась к нему.

Первое время сидела и рассматривала, увидев впервые при свете дня и без тонны грязи и крови.

Мне сложно было судить о красоте, учитывая то, с какой неприязнью я относилась к мужчинам в принципе, но то, что этот тип был весьма впечатляющий, нельзя было отрицать. Черноволосый, с черными бровями, густыми длинными ресницами и колючей отросшей щетиной, отчего его облик был небрежным и каким-то даже варварским.

Я бы сказала, что у него были правильные черты лица, если бы не нос с легкой горбинкой, отчего его вид становился каким-то хищным и устрашающим.

Казалось бы, всего лишь малюсенькая деталь в его облике, а при взгляде на нее думалось, что он упрям, жесток и крайне самолюбив.

А еще он был просто невероятно огромный.

Теперь, при свете дня, это пугало еще сильнее, чем в темноте ночи.

Мощная грудь с порослью черных жестких волос, которые шли дорожкой по каменному прессу с ярко выраженной мускулатурой и скрывались под одеялом.

Широченные плечи и ручищи с длинными пальцами.

Либо он был большим поклонником спортивных клубов.

Либо у него была крайне тяжелая физически работа.

Такого быка с руками и ногами оторвали бы для работы в лесу, потому что я была уверена, что он без труда был способен таскать на себе кругляк без помощи какой-либо техники.

Даже сейчас, лежа в беспамятстве, он не выглядел беззащитным, и казалось, что был напряжен и готов ко всему.

Одним словом, жуткий тип!

Рядом с ним я выглядела еще более нелепой и до смешного безоружной, даже если рядом со мной были ножи, лопата и ружье.

Протяжно и тяжело выдохнув, я потянулась к нему, не касаясь пальцами и стараясь шприцем раскрыть его губы, чтобы протолкнуть его немного глубже и заставить проглотить то, что было крайне необходимо.

Только то, что я увидела, заставило меня содрогнуться и тяжело сглотнуть.

Клыки.

Неестественно длинные и острые для людей.

Сказала бы, что мне мерещится от недосыпа и крайне изматывающей ночи, но с моей головой и глазами было все в порядке. К сожалению.

Потому что КАК объяснить этот феномен, я пока не знала.

Только вспомнила о том, как он промолчал, когда я упомянула о том, человек ли он.

Сказала бы, что полный бред, но и этого не смогла.

Только замерла на долгую мучительную минуту, а потом заставила себя надавить на шприц, отправляя в рот этого создания порцию антибиотиков.

…Больше язык не поворачивался называть его человеком. Даже мысленно.

Он дернулся, и можно было понять почему.

В растворенном виде таблетки были еще более противными, чем если их глотать целиком.

Но выбора уже не было. Для его же блага.

Но чего я никак не ожидала, так это того, что он сядет, делая это настолько резко и порывисто, что глазу было даже не видно само движение! Он словно лежал, и уже потом я увидела его сидящим, а лицо скривившимся. И яростным.

Я даже пискнуть не успела, как его ручища схватила меня за шею, сдавив с такой силой, что я захрипела, распахнув глаза и покрываясь холодным потом от макушки до пяток, потому что он зарычал, словно зверь, оскалившись и больше не скрывая своих нечеловеческих клыков.

Не человек!

Господи боже!

Это были не руки! Это были самые настоящие клешни, способные раздавить в мокрую лепешку!

А я дрыгалась изо всех своих смешных и нелепых силенок, с ужасом понимая, что если он сожмет руку еще сильнее, то это будут последние минуты моей короткой жизни!

Я пинала его по торсу, стараясь попасть в раны, и судорожно хрипела, пока он вдруг не придвинулся ближе, вскидывая меня как тряпичную куклу, чтобы уткнуться носом в мою шею.

Он вампир?!

В последнем отчаянном рывке я дернулась, ухватившись за рукоятку лопаты в тот момент, когда этот монстр издал странный звук, похожий на низкий короткий «МУР», а я огрела его лопатой что было сил.

Это существо застонало и отшатнулось, наконец ослабляя хватку, чтобы я подскочила на ноги, воспользовавшись этой секундной заминкой, тут же принявшись лупить его лопатой со всей дури, уже не глядя, куда именно я попадаю.

Он не пытался отбиваться или даже защищаться от обжигающих ударов, отчего на его большом теле тут же проступали красные следы, но вот сознания не терял, в какой-то момент рыкнув:

— Ну хватит уже! Все!

— Что ты такое, черт тебя дери?!

В этот момент он открыл глаза, а я отшатнулась, потому что их цвет был просто какой-то нереальный — сиреневый!

— Я — медведь.

Повторив его ответ про себя три десятка раз, только моргая и глядя на него, я понимала, что верю ему.

Да, вот так просто.

— …Тот самый, которого я встретила в лесу? — тихо и хрипло выдохнула я, на что он кивнул в ответ, и все это безумие, что творилось с прошлого вечера, наконец стало обретать хоть какой-то смысл.

А ведь он был действительно похож на зверя, несмотря на человеческие черты.

Огромный, волосатый, клыкастый, говорящий так низко и так странно.

— Показал бы себя в другом виде, но пока не в том состоянии, чтобы щеголять мохнатым задом.

— Значит, ты оборотень?

— Берсерк.

Он откинулся назад, устало морщась от боли. Или от того, что попало в его рот против воли, но с благими намерениями:

— Что ты мне дала?

— Антибиотики. У тебя все раны воспалились, без этого твой организм может сам не справиться…

Я, наверное, была сумасшедшей, если вот так просто могла разговаривать с существом, которое и человеком-то было, видимо, только отчасти. Учитывая тот скромный факт, что он только что едва не придушил меня, а я обласкала его лопатой до дрожи в собственных руках.

— Больше так не делай, — пробурчал медведь, закрывая свои необычные глаза.

— Как?

— Не впихивай в меня лекарства. Особенно неожиданно и без предупреждения. Я не слишком люблю все, что связано с медициной.

— Это я уже успела заметить, — сухо отозвалась я, почему-то продолжая стоять на одном месте, сжимая лопату и думая теперь о том, что его нелюбовь была напрямую связана с тем, что я пыталась залечить на его теле. Пока безуспешно.

— Сейчас ведь утро?..

Я хотела было язвительно хмыкнуть, когда вдруг поняла, что он открыл глаза и смотрит в одну точку. При этом его зрачок то становился больше, то уменьшался.

Конечно, я не знала, как это все происходит у Берсерков, может, так и должно было быть.

Но для человека такое поведение было бы странным.

— Я чувствую, что солнце встало.

— Ты не видишь?..

— …Нет.