3 глава

Он не человек.

Странно, как же быстро эта мысль уложилась в моей голове.

И не пугала.

И не тревожила.

Теперь я рассматривала его с интересом, с каждым днем замечая все больше и больше каких-то вещей, которые люди не делали, а медведь делал.

Например, то, что всегда принюхивался.

Всегда тщательно обнюхивал все, что я клала перед ним.

Даже воду, которую он научился пить через трубочку, чтобы лишний раз не поднимать свой израненный торс.

Прошло пять дней, а лучше ему так и не становилось.

А ведь говорят, что звери живучие!

Чтобы присматривать за ним, я переселилась на первый этаж, перетащив кое-какие свои вещи, и почти даже привыкла спать урывками и очень чутко.

Хотя чуткости сна меня научил не медведь, а период, когда родился братик и немного подрос. Именно тогда стали проявляться первые странности, первые неутешительные диагнозы, а затем бессонные ночи с плачем мамы за стенкой.

Аутизм стал сначала большим шоком, затем перерос в отчаянье и попытки верить в то, что, возможно, врач допустил ошибку… И вот мы научились с этим жить, пройдя через ад мыслей и боли о том, что у нашего лунного мальчика никогда не будет обычной человеческой жизни.

По крайней мере, той, о какой мы все мечтали.

Он был особенный, такой непохожий на других.

Но такой любимый и трепетно оберегаемый, что уже никто из нас не представлял иной жизни.

К счастью, Эдя на чужака в нашем доме не обратил никакого внимания.

Чего нельзя было сказать о самом чужаке.

— Странный у тебя брат, — проговорил медведь, откидывая с лица край простыни, которой я прикрывала его каждый раз, как только брат спускался вниз и шел на кухню в строго привычное для него время, чтобы поесть строго привычную для него еду.

Эдя кушал только из своей тарелки, совершенно белой, и не принимал никакую другую посуду.

Как, впрочем, и никакую другую еду, кроме любимой картошки и пары ломтиков свежего огурца.

Так же молча он поднимался к себе, чтобы провести день с любимыми машинами, и спускался вниз еще дважды для еды и один раз, чтобы умыться перед сном.

К счастью и моему великому облегчению, медведь не возникал и даже не задавал лишних вопросов, когда я совершенно искренне попросила его вести себя очень тихо и максимально незаметно, чтобы не испугать еще одного жителя дома.

Он только утвердительно кивнул и все то время, что Эдя проводил на кухне, даже не шевелился.

Так происходило каждый раз, и я, наверное, даже перестала ждать подвоха со стороны этого клыкастого создания.

— Откуда ты знаешь, что брат? Может, это мой сын? — отозвалась я с кухни, домывая посуду и иногда выглядывая в зал, чтобы быть уверенной, что Эдя поднялся к себе в комнату и занимается любимым делом.

— Когда у тебя родится сын, он будет пахнуть по-другому.

Иногда мне хотелось спросить, действительно ли он не видит, но я не позволяла себе этого, потому что медведю и без того было паршиво… Еще эти странные проблемы с глазами.

Меня поражала стойкость его духа!

Даже восхищала.

При всех его жутких ранах и постоянной боли он не впадал в депрессию или истерику, даже когда перестал видеть!

Не кидался на меня и не срывал зло, даже когда я осторожно уточнила:

— А до этого ты видел?..

Медведь только молча кивнул в ответ и больше не возвращался к этой теме. А я иногда закрывала глаза и пыталась представить, каково это — не видеть совершенно ничего.

Это было жуткое, непередаваемое чувство, от которого по телу бегали нехорошие мурашки.

И КАК справлялся с этим он, я даже не представляла.

Только наблюдала за ним пристальнее, понимая, что его нюх — это что-то совершенно невообразимое, способное отчасти заменить даже зрение!

Он точно знал, какое время суток.

Всегда предупреждал меня о том, что Эдя проснулся, еще до того, как я успевала услышать это сама. А иногда спрашивал, что я делаю и почему двигаюсь так странно, когда несколько раз я махала руками перед ним, чтобы убедиться, что он действительно не видит.

Не видел.

Но ощущал все настолько остро и по-звериному чутко, что порой это казалось просто нереальным.

Впрочем, само слово «нереально» прочно поселилось в этом доме с момента его появления и уже не казалось столь пугающим.

Нереальным было само существование подобного создания. Однако он был.

Нереальными были его невидящие глаза цвета совершенного драгоценного камня вроде аметиста. Но, глядя в них каждый день, я понимала, что наш мир может удивить и поразить еще многим.

— Пацан ближе к миру природы, чем к миру людей, — вдруг проговорил медведь сипло, потому что наверняка его снова терзала страшная боль, а он, конечно же, отказывался пить таблетки.

И ведь мог же молчать и лежать, чтобы не было еще хуже!

Но не-е-ет, кажется, медведю очень не хватало общения.

Хотя иногда это было даже интересно.

Лично меня жутко интересовало, как он стал таким, но на большинство моих даже самых невинных вопросов он предпочитал отмалчиваться, или делал вид, что срочно уснул.

— Как ты это понимаешь? — я вышла из кухни, осторожно присев на край дивана на расстоянии от медведя, но он и сейчас безошибочно уловил, где именно я была, поворачивая голову в мою сторону, но глядя своими совершенно нереальными сиреневыми глазами куда-то в пустоту.

— Я чувствую. Я бы сказал, что твой брат ощущает скорее как я, чем как люди, если бы он не был человеком.

Я даже подпрыгнула на месте, распахнув глаза и тут же выпалив:

— Когда мама была беременной, ее укусила лиса!

Медведь только вскинул брови, а я схватилась за подлокотник дивана, ахнув:

— Так вдруг братик такой как ты?!

Я не ожидала, что он вдруг рассмеется, со стоном перекатываясь набок, чтобы обхватить обеими руками свой торс, и протяжно выдыхая.

— Девчо-о-онка. Насмешила.

— По-твоему, я сказала глупость? — тут же насупилась я, отчего-то пока не отпуская этой мысли из головы, даже если медведь откровенно веселился.

— Еще какую! Чтобы стать таким, как я, нужно таким родиться! А если зверь кусает, то он либо защищает свою территорию, либо видит в тебе ужин, вот и все.

Я подалась вперед, будучи не в силах скрыть свое любопытство, выдыхая:

— Значит, ты таким родился и люди, которые совершили все это с тобой, ни при чем?

Медведь снова не ответил.

Как на все мои вопросы, которые касались его напрямую.

А я понимала, что его шрамы и раны не были случайными.

Пытки — это только часть того, с чем столкнулся медведь. Но эти жуткие шрамы на голове не были случайными. Его наверняка изучали. Может, даже это было связано с тем, что в итоге зрение пропало.

Он даже имени своего не говорил, отчего я его так и называла — медведь.

И можно было даже сказать, что я привыкла к его присутствию рядом и оно меня почти не смущало — по крайней мере, пока он был настолько слаб, что был не в состоянии даже подняться на ноги — если бы не одно жирное НО.

Большое и периодически выпирающее!

Как сейчас!

— Ну ты опять?! — взвизгнула я, поморщившись и кинув в медведя подушкой, на что он только криво усмехнулся, но отрицать ничего не стал.

Конечно! Как можно отрицать то, что приподняло покрывало на добрых «дцать» сантиметров, как в том пошлом стишке, и выпирало слишком уж заметно и монументально, чтобы я хотя бы могла сделать вид, что ничего не замечаю!

В прошлый раз он сказал, что ему просто приснился какой-то приятный сон, когда я только-только продрала свои припухшие от недосыпа глаза и увидела вот ЭТО!

Но сейчас-то он не спал!

— Ты разглядываешь меня, — отозвался медведь, а я стиснула зубы, неожиданно покраснев, потому что он был прав. Как всегда.

— Не разглядываю, а просто смотрю! По той простой причине, что разговариваю с тобой вообще-то!

— Если бы просто смотрела, то этого бы не случилось, — усмехнулся хрипло медведь, но даже не попытался прикрыть свой стыд руками поверх покрывала. И немного помолчав, добавил: — Мне нравится, как ты пахнешь…

Я тяжело сглотнула, понимая, что все чувство хотя бы относительного покоя рядом с ним моментально смело холодной рукой подбирающегося страха, а медведь снова повел носом в мою сторону. Но в этот раз нахмурился.

— Я всего лишь сказал, что мне нравится запах твоего тела. Это не означает, что я обижу тебя.

— Разве я могу тебе верить? — тихо проговорила я, с омерзением ощущая, как тут же стали ватными ноги и задрожали колени.

— Если я пообещал, что не трону тебя, значит, так и будет. Лгут только люди.

— А тебе подобные не лгут?

— Нет.

— Почему?

— Зачем нам это, если мы все равно почувствуем, что сказанное было неправдой? Звери не знают, что значит обманывать. Они сожрут тебя, если будут голодны. Будут рычать, если предупреждают об опасной близости. Или прижмут уши к голове, если признают твою силу. У тебя есть псы. Разве они могут лгать?

Я чуть улыбнулась, кидая взгляд, полный любви и бесконечной благодарности, на своих друзей, которые не только защищали, пока мы были с Эдей одни в большом доме на самом краю поселка, за которым начинался только лес, но и моей душевной поддержкой в это непростое время.

— Кто испугал тебя настолько, что ты боишься даже взгляда слепого, брошенного на тебя?..

Медведь снова смотрел на меня.

И пусть он не видел, сейчас мне казалось, что он смотрит прямо в мою душу.

Истерзанную ночными кошмарами. Измученную грязью, которая была во мне с того самого дня, когда мир стал совсем другим.

Но сейчас пришло мое время молчать и не отвечать.

Потому что не было столько сил, чтобы сделать это.

К счастью, медведь понимал и это. Он не лез с расспросами, не пытался докопаться до правды, только произнес тихо, но твердо:

— Не веди себя как жертва, и мир не будет воспринимать тебя жертвой.

Я не стала спрашивать, что это значит.

Но эти слова отозвались в моей душе странным чувством. Потому что я верила ему…

Верила тому, как он чувствует этот мир, несмотря на все свои проблемы и раны.

Мы снова долго молчали, думая каждый о своем, но, заметив, как он поморщился, пытаясь просто вытянуться во весь свой огромный рост, я нахмурилась, только покачав головой:

— Без таблеток тебе будет еще хуже! Пора уже начинать кушать и принимать лекарства!

Медведь тут же оскалился, прорычав низко:

— Никаких лекарств!

— Ну ведь их тебе даю я, а не какие-то люди, которые могут навредить!

Кажется, это прозвучало слишком самонадеянно с моей стороны, ведь я не знала, как ко мне относится этот зверь в человеческом обличии. Может, я ничем не отличалась от тех людей?

— Ты знаешь, как действуют эти лекарства на того, кто человеком не является? — изогнул он бровь, запрокидывая голову и словно глядя на меня.

— Не знаю…

— Тогда разговор на этом окончен! Но от еды я бы не отказался.

Вот! Уже хоть что-то!

На то, как я быстро и воодушевленно снова ринулась на кухню, медведь только хмыкнул за моей спиной:

— Так не терпится избавиться от меня?

— А как же! Мы ведь договорились: я помогаю тебе вылечиться, а ты спокойно уходишь и никого не трогаешь. Все верно?

Медведь снова молча кивнул, но мне этого было достаточно, чтобы выдохнуть с облегчением, даже если я понимала, что его восстановление займет много времени.

Особенно судя по тому, что на данный момент сам медведь не особо-то стремился активно лечиться! Он только спал и пил много воды, а еще позволял мне обрабатывать его раны, чтобы они не загноились, и не пошло заражение крови.

Это был первый день, когда он сам заговорил о еде.

И я искренне надеялась, что это был первый шаг на пути его выздоровления, поэтому старалась сделать так, чтобы еда помогла ему в этом.

— Что ты делаешь? — через какое-то время потянул медведь, до этого молчавший и почти не двигавшийся.

— Готовлю.

Я оглянулась, чтобы увидеть, как он снова водит носом. Судя по его виду, витающие ароматы не слишком-то его воодушевляли.

— Не ощущаю рядом никаких домашних животных, которые могли бы съесть эту траву.

— В этом доме нет животных, кроме псов. И тебя, — язвительно отозвалась я, отвлекаясь от печки лишь потому, что было крайне забавно наблюдать за эмоциями на лице медведя, когда он наконец осознал, что едва готовится и для него тоже.

— Я и псы — хищники, если ты не заметила.

Его голос и без того был низкий, а когда медведь был чем-то недоволен, то он становился еще ниже, отдавая нотками рычания.

— Вы — хищники, а мы — вегетарианцы!

Его черные брови сошлись на переносице, когда он буркнул:

— Это что еще за зверь?

— Это люди, которые осознанно не употребляют в пищу никаких продуктов животного происхождения.

Он нахмурился так, что теперь у него между бровями пролегла складочка, а мне захотелось хохотнуть оттого, как снова менялись эмоции по мере того, как он сообразил, о чем я только что сказала.

— Что значит «не употребляют»?

— В этом доме ты не найдешь мяса и прочих продуктов, которые связаны с животными. И заранее зная о том, что ты скажешь, отвечу: растительного белка нам вполне достаточно!

— Ты хочешь сказать, что будешь кормить меня вареной травой и при этом надеяться, что я быстро поправлюсь и свалю?!

— Только что именно это я и сказала.

Медведь сжал челюсти так, что кончики клыков проступили на нижней губе.

Он злился. Сильно. Впервые настолько сильно с тех пор, как ввалился в мой дом. И я понимала, что нельзя идти дальше той же дорогой, потому что это было опасно.

Но и отступать от своих принципов в своем же доме тоже не собиралась.

— Мне нужно мясо, черт подери! Свежее, сырое, кровавое мясо!

— Тогда тебе лучше найти другой дом и другую девушку в поисках помощи и тех ужинов, которые тебе хочется, — только дернула я бровью, проговорив это хоть и напряженно, но подчеркнуто спокойно, продолжая готовить то, что было принято у нас. И что уж точно не навредит ему.

Медведь рыкнул что-то непонятное и странное, шарахнув при этом рукой по полу, на что я добавила, не меняя интонации:

— И не советую ломать пол. Ты еще выломанную дверь не починил.

— Я твоих собак сожру!

— Для начала тебе их нужно будет хотя бы поймать, — парировала я, нагло пользуясь тем, что медведь был крайне истощен своими незаживающими ранами.

Он снова что-то пробурчал, но, кажется, мысль о том, что придется заняться ремонтом, слегка поубавила его звериный пыл.

— Ты сейчас на своем языке говорил? — не смогла удержаться я, понимая, что произнесенное им не походило ни на один известный мне и ранее слышимый иностранный язык.

— Да.

— Можешь сказать что-нибудь еще?

— Зачем тебе? — буркнул он, но было заметно, что злость его тут же отпустила и на смену хмурым бровям пришло явное удивление.

— Мне понравилось, как он звучит. Так необычно и…мурчаще.

Медведь криво усмехнулся, но все-таки произнес что-то еще, даже если я не думала, что он сделает это, а я широко улыбнулась в ответ.

— Хочешь узнать, что я сказал?

— А можно?

— Сказал, что попал к самой упрямой девчонке в лесу и сдохну здесь от истощения.

Я хохотнула, продолжая упрямо и спокойно готовить ему сугубо растительный обед, но не удержалась, чтобы не добавить:

— Рядом живет соседка, которая откормит тебя до состояния беременной медведицы перед родами. Следующую дверь сломаешь, потому что не пройдешь в нее. Она и полечит, и приласкает.

— А ты?

— Что я?

— Не приласкаешь?

От неожиданности я выронила ложку, вздрогнув от резкого пронзительного звука, так похожего на крик, ощущая горечь во рту, словно глотнула желчи.

Каждый раз, когда мне казалось, что я смогу сосуществовать с этим созданием под одной крышей и не подскакивать днем и ночью от любого его слишком резкого движения, он снова напоминал о том, что я ненавидела в каждом — блядскую мужскую сущность, которая не могла прожить без секса!

— Разве мы не обсудили этот вопрос заранее и не пришли к согласию по поводу него? — я старалась говорить все так же четко, ясно и спокойной, но у меня ни черта не получалось.

Одна мысль, что он может коснуться меня,— и меня тут же бросало в липкий холодный пот.

Он был настолько огромный, что жутко было представить его силу и вес. А мне в принципе лучше было этого не делать, чтобы снова не заработать паническую атаку.

Медведь что-то пробормотал себе под нос, и мне показалось, что было сказано «уже лучше».

— Что, прости?

— Меня нельзя бояться, — вдруг проговорил он, отчего-то поворачиваясь на бок и закрывая себя тонким светлым покрывалом почти по самый подбородок, чего никогда не делал до этого. — Этим ты делаешь себе только хуже.

— Звучит не очень...

— Поверь мне на слово и лучше не проверяй это. Никогда.

Больше медведь ничего не говорил.

Отвернулся и закрыл глаза, а я продолжала копаться на кухне с обедом, стараясь прийти в себя и отогнать все страшные мысли, которые снова подкрадывались, нагло и жутко ухмыляясь.

Я ненавидела их всей душой и дрожащим сердцем, потому что они обладали тошнотворными запахами перегара и мужского пота. Смотрели на меня из темноты проклятыми алчными глазами, в которых была только животная похоть и не единого проблеска сознания.

У этих мыслей были вонючие, но страшно сильные худые руки, из которых я не могла вырваться ни в одном своем страшном сне… Как не смогла вырваться наяву, утопая в грязи, собственной боли и унижении…

Я провозилась с обедом еще пару часов, но в целом была довольна собой.

Эдя должен был спуститься с минуты на минуту, и я слышала, как он шаркал машинами по полу, а медведь дышал глубоко, слегка хрипло, но все-таки ровно. Возможно, и ему скоро станет лучше.

Я заварила ему чай из тех трав, что смогла найти в кладовке.

Вроде бы ничего особенного: ромашка, мята, горсть сушеных душистых ягод и мед — но почему-то мне казалось, что ему должно было понравиться.

Накормив брата и проследив, чтобы он поднялся к себе и снова занялся единственным делом, которое его увлекало и успокаивало, я вернулась на кухню, чтобы наложить еду медведю, услышав за своей спиной его сухое и недовольное:

— ЭТО я не буду!

— Фасоль очень полезная. В ней много витаминов и…

— Пусть хоть золотая! Сказал же, что не буду!

— А у медведей тоже бывает детский сад? — язвительно, но со смехом уточнила я, откладывая тарелку с фасолью и другими овощами в сторону. — Потому что ты из него еще не вырос.

Наверное, еще и губы надул?

Прикусив нижнюю губу, чтобы сдержать неуместную улыбку, я только выдохнула:

— Ну хорошо, тогда сразу десерт.

Взяв в руки небольшой термос с заваренными травами и тарелку с полезной сладостью, я двинулась к нему, как всегда присаживаясь на колени на некотором расстоянии.

Пока наливала все еще горячий, но уже ароматный чай в его высокий стакан с неизменной трубочкой, медведь стойко молчал и, как всегда, только нюхал, а я ему не мешала, надеясь, что хотя бы это его медвежьей душе придется по вкусу.

Он долго вынюхивал содержимое тарелки и в конце концов нахмурился:

— Это что?

— Морковный пирог.

То, что ему не понравится, можно было понять по сведенным бровям и хмурому взгляду.

— По-твоему, я похож на кролика? — сухо проговорил медведь, не слишком-то воодушевившись тем, что ему предстояло съесть.

— Ну, учитывая тот факт, как быстро ты возбуждаешься…

Договорить я не смогла, потому что его глаза потемнели.

За секунду от сиреневого до почти фиолетового.

И это было большое ОЙ!

— Не вздумай бежать! — прорычал он и весь как-то собрался. Словно для прыжка. А я застыла на месте с вытянутой рукой, в которой был термос, слыша лишь, как отчаянно заколотилось сердце. — Молчи и не двигайся!

Я с трудом различала слова за этим низким рычанием, которое словно опускалось по его телу в пол, отдаваясь легкой, едва заметной вибрацией.

— Не бойся меня!

— Что?..

— Думай о чем угодно, только, черт побери, не бойся!

Я тяжело сглотнула, ничего не понимая, но стараясь сделать так, как медведь сказал, потому что чувствовала кожей, что в этот раз шутки закончились.

И пускай он все еще был бледен и измучен своими незаживающими ранами, сейчас я знала наверняка, что его тело способно удивить. И напугать.

Раненый зверь в последнем рывке способен разорвать в клочья.

Я много слышала таких историй от охотников в поселке, когда папа был дома, и они приходили к нему как к своему другу и товарищу.

Нет, я никогда не поддерживала убийства животных и считала это дикостью и полным невежеством, но эти истории учили меня тому, как нужно вести себя, живя на окраине леса, откуда может появиться любой самый страшный зверь.

Как это создание в теле человека.

Я старалась думать о братике и не обращать внимания на то, как медведь тяжело и хрипло дышит, а его тело напрягается как-то хаотично и резко, словно мышцы скручивало изнутри независимо от его воли.

Ведь он не собирался становиться зверем прямо сейчас?

Или что с ним творилось?

По мере того как мои мысли все дальше уходили в сторону печали о брате и воспоминаний о том, как мы возили его по врачам, медведь успокаивался и, кажется, даже стал дышать ровнее.

— Иди, — хрипло и тяжело выдохнул он, но не успела я подняться на ноги, стараясь как можно быстрее отойти от него, как он схватил термос, потянув его к себе: — А вот это оставь.

Он выпил весь чай.

Но к еде не притронулся.

И больше ничего не говорил, а я от этого почему-то чувствовала себя неловко.

Все пыталась понять, что же случилось с ним, и почему мне было так откровенно не по себе, и сама себя убеждала в том, что лучше уж мне не знать. Чтобы спать спокойно.

Но перед тем, как лечь спать, я снова опустилась на колени возле него, чтобы обработать все еще воспаленные раны.

Больше не говорила о том, что нужно пить лекарства, потому что уже уяснила, что это просто бесполезно.

Вроде не осёл, а медведь, но такой упрямый!

Он ничего не говорил, даже когда ему было больно.

Только стискивал зубы и напрягался всем своим огромным мускулистым телом, пока я старалась сделать все как можно быстрее и менее болезненно.

Так же молча я легла на диван, когда спустилась со второго этажа, уложив брата спать.

Но уснуть не могла.

Все думала о том, что не смогу поставить его на ноги и выпроводить как можно скорее из дома сама.

В голове билась тонким пульсом одна-единственная мысль, которая казалась вполне здравой, если учесть все странные и пугающие обстоятельства в целом: раз его нельзя лечить лекарствами, значит, нужны травы.

Ведь именно так лечат себя сами животные в лесу.

И потом, раз травяной чай пришелся медведю по душе, значит, и другие, более полезные травы он тоже будет пить как миленький.

Иначе я умываю руки!

За чертой поселка, уже в самом лесу, жила старушка, которую в самом поселке считали слегка сумасшедшей, однако регулярно бегали к ней по любому поводу: от снадобья при простуде до глобальных проблем вроде зачатия или излечения от пьянства.

Все знали, как ее найти. И я знала. Только никогда не была у нее.

Она была моей последней надеждой на то, что медведя как-то можно вылечить и спровадить его обратно в лес, чтобы продолжать жить как прежде. Спокойно.

И в данной ситуации проблема была только одна — как оставить его в доме рядом с братиком?..

Взять с собой Эдю я никак не могла, дабы не спровоцировать нового приступа.

Поэтому решила действовать быстро и, главное, очень рано, еще до того, как они оба проснутся.

А еще задействовать папин старенький мопед, который он собирал собственными руками много лет назад, чтобы добираться до переправы, откуда всех работников затем забирали большие лесовозы.

Спала я просто ужасно…

Можно сказать, что не спала вовсе, вздрагивая сама не пойми отчего, хотя медведь спал на удивление крепко, и даже посапывал во сне, а мои четвероногие друзья были рядом, в ногах, поверх теплого одеяла.

Я подскочила еще до рассвета, первым делом поднявшись на второй этаж, чтобы убедиться, что брат крепко и сладко спит. Укрыла его и крадучись спустилась вниз, чтобы теплее одеться, быстро умыться и прислушаться к медведю, который продолжал сопеть и совершенно не реагировал на мои передвижения, как раньше.

Кажется, действительно спал очень крепко.

Стоило рискнуть!

— Охранять! — показала я пальцем на лестницу второго этажа, обращаясь к своим большим псам, и они верно и преданно улеглись прямо под первой лесенкой, а я выдохнула с дрожью и выпорхнула на улицу, где было свежо и прохладно, а солнце только-только показывалось на горизонте.

По моим расчетам, медведь должен был проснуться через пару часов, а брат и того позже. И этого времени должно было хватить, чтобы я доехала до подножья сопки и как можно скорее вернулась обратно.

Дом старушки был именно там.

Выкатив мопед из гаража, я волокла его по влажной от росы земле почти до кромки леса, радостно улыбнувшись, когда он все-таки завелся, хоть и не с первого раза.

Папа катал меня на нем, когда Эдя только родился, и наша семья была счастлива и спокойна.

Вспоминать это было сейчас так тяжело, ведь если бы папа был рядом, то ничего страшного не случилось бы.

Я сама влипла в эту ситуацию с медведем, и должна была все решить тоже сама.

Желательно до приезда мамы с вахты, когда нужно будет везти Эдю на новый курс реабилитации в город.

Я не обращала внимания ни на мелкий дождь, ни на холод, молясь только об одном — чтобы я успела вернуться до пробуждения мужчин в своем доме, потому что, как бы себя ни успокаивала, что Эдя не полезет вниз раньше времени, а медведь очень слаб и не в состоянии поднять себя с пола, на душе было неспокойно.

Добравшись до дома старушки, который и домом-то можно было назвать с большим трудом, я замерла перед дверью, вдруг вспомнив все то, что когда-либо слышала о ней.

Много странного.

Я бы даже сказала — откровенно мистического.

Да, я понимала, что в таких маленьких таежных поселках у людей нет другой забавы, как обсуждать любое незначительное событие неделями, приукрашивая все домыслами и своими выдумками.

Но, как только оказалась на пороге избушки, словно вросшей в часть горы, мне стало страшно.

— Ну, чего мнешься у дверей? Входи уже!

Голос старушки прозвучал очень бодро и четко, а я вздрогнула, успев только открыть рот, когда она сама появилась на пороге, осматривая меня быстро, цепко, но очень по-доброму:

— Ишь какая пугливая! Входи, входи. Тут никто не кусается. Если торопишься, то будешь сама быстрее.

Я только быстро заморгала, но поспешно вошла, пригибаясь, потому что с потолка свисали веники из сушеной травы.

— Зачем пожаловала? Приворот тебе не нужен: ты сама уже со всем справилась. А брату твоему я не в силах помочь.

Старушка была худенькой, шустрой, с удивительно живыми яркими глазами, которые словно заглядывали в саму душу. Я была так ошарашена ее словами про брата, что не сразу смогла заговорить сама.

— Я…пришла за травами, чтобы помочь одному человеку вылечиться.

— Так и чем он заболел?

Старушка не останавливалась ни на секунду, постоянно что-то делая, отрывая какие-то травинки и сушеные цветы, скручивала их, а потом раскладывала в определенном порядке друг за другом. Но при этом умудрялась смотреть на меня почти постоянно, улавливая, кажется, даже эмоции.

— У него много ран. Глубоких. И они никак не заживают. Я боюсь, что все-таки в них попала земля и скоро начнется нагноение…

— Земля ему не сделает ничего плохого, — вдруг оборвала меня старушка, принявшись теперь складывать травы и какую-то кору в простые льняные мешочки. — Его боль внутри. Пока он не поймет, не встанет на ноги.

— …Что он должен понять?

— Вот это возьми, — старушка вручила мне эти самые мешочки. Все до одного. — В кипятке не заваривай, иначе все живое в травах потеряется. Разотри в кипяченой воде, долей теплой воды, а потом процеди. Вот этим обрабатывай его раны. Вот это пусть пьет так часто, как только сможет. А эти листы замачивай на день, чтобы они размокли и влагой напитались, а на ночь прикладывай к самым серьезным ранам. Все запомнила?

Я только быстро кивала ей в ответ, все еще пребывая в шоке.

— И вот это возьми еще, — уже на пороге старушка вручила мне небольшой пакет, завернутый в простую, уже пожелтевшую газету, который оказался не такой легкий, как мешочки. — Корми его лучше. И больше.

Я рта не успела раскрыть, как оказалась снова на улице, держа у груди все, что мне дали, двумя руками и все еще не в состоянии понять, как она все узнала!

— Поторопись домой, Иля! Скоро дождь начнется.

Я снова вздрогнула и поспешила к мопеду.

Взять пакет или рюкзак я не догадалась, поэтому не придумала ничего лучше, чем запихать все мешочки прямо в куртку, теперь отчетливо ощущая приятный аромат цветов и пряностей.

Я уже даже села на мопед, подталкивая его ногами, чтобы немного разогнаться и попробовать снова завести, когда услышала за своей спиной:

— Не тяни с лечением. За ним уже идут.

— Что, простите?..

Черт, у меня просто мороз по коже пошел от этих приглушенных слов старушки, но, когда я скованно оглянулась, ее уже даже на пороге не было.

Странно все это было! И жутко до дрожи…

С этой странной дрожью я неслась домой так быстро, как только позволял бедняга мопед, и дрожала от начавшегося дождя, который моросил хоть и не сильно, но заставлял поежиться от холода.

Я была довольна собой, что успела, потому что, когда поставила мопед в гараж и проскользнула домой, было все еще тихо, а медведь продолжал сопеть, так и не просыпаясь…кажется.

Первым тревожным звоночком стали мои верные псы, которые ходили кругами возле лестницы и скулили.

Душа сжалась, когда я поспешно вывалила все мешочки на кухне прямо на стол и устремилась к ним, пытаясь понять, что происходит, и почему собаки ведут себя так странно. Будь все в порядке, они бы продолжали дремать.

Покосившись на медведя, который спал, впервые раскинувшись на полу, словно не испытывал больше боли, я поспешно забежала на второй этаж, чувствуя, как стремительно холодеют руки и начинает истерично биться сердце.

Дверь в комнате брата была открыта.

Его не было в постели.

Не было в моей комнате.

Не было на втором этаже!

Не было в доме!

Сердце заходилось от ужаса и грохотало так сильно в ноющей груди, что я не слышала даже собственных истеричных шагов, когда сбежала по лестнице, тут же кидаясь к медведю с кулаками:

— Что ты сделал с моим братом, чудовище?!