4 глава

Девчонка налетела на меня, словно порыв ветра, опьяняя своим тонким ароматом и теплом хрупкого тела, на которое спросонья я отреагировал бурно. Слишком бурно.

Мне не нужно было видеть, чтобы ощутить каждый изгиб, когда она нависла надо мной, а я, повинуясь инстинкту, схватил ее и резко перевернулся, оказавшись сверху.

Она что-то кричала. Отчаянно и хрипло.

Билась подо мной сначала от испуга, но не за себя.

По крайней мере, не сразу.

А я вдыхал ее всем существом, ощущая, как по телу прошла дрожь возбуждения, когда от нетерпения хотелось зарычать и придавить ее собой еще больше.

Чтобы она прогнулась подо мной.

Выгнулась, повинуясь моему телу, раскрываясь сильнее, даже против воли.

Аромат ее тела был особенный.

Не такой, как у всех людей, которых я немало встречал за свою долгую жизнь.

А я проникался им каждый день и все не мог понять, почему девчонка пахнет иначе.

Слишком сладко, слишком свежо, слишком соблазнительно.

Возможно, это было связано с тем, что она питалась только растительной пищей?

Впрочем, сейчас этот вопрос интересовал меня меньше всего, когда она оказалась настолько близко, что почти не осталось шанса спастись от меня. Почти.

Я подался вперед бедрами, склоняясь над девушкой, когда снова ощутил это.

Панику.

Настолько огромную, что казалось, эти эмоции разрастаются больше самой девушки, становясь трясиной, где она отчаянно барахталась и тонула, уходя с каждой секундой все больше ко дну.

Эта паника была настолько сильной, что делала ее почти парализованной, превращая тело в сгусток импульсов, которые выворачивали ее наизнанку, обрывая нити мышц с тем центром в голове, что отвечал за движение.

Это было похоже на припадок.

Я уже чувствовал это в ней.

В тот самый первый день, когда ввалился в этот дом, упав на нее.

Тогда я сделал это не специально, а от собственной слабости, но сознания не потерял. Просто лежал и делал вид, что почти мертв, потому что впервые встретился с подобной реакцией тела.

Женского тела на тело мужское.

И она заинтересовала меня, но вместе с тем показала, что стоит слегка сбавить обороты и дать девчонке больше свободного пространства, пока она не задохнулась или не отключилась раньше меня самого.

Обычно женщины при виде меня испытывали слегка другие эмоции.

Сначала это было восхищение, потому что, как я успел заметить, человеческие мужчины не отличались ни ростом, ни особой мощью. Если только не качались ради этого целенаправленно.

Затем, как правило, наступало вожделение, когда они понимали, что можно не только глазеть на меня, но и вполне себе потрогать.

Страх наступал. Но гораздо позже.

Когда после первой эйфории от прикосновений к телу, которое их так манило, приходило осознание того, что их тело не способно принять меня, а я вовсе не собираюсь останавливаться, потому что мне было плевать на их страх и боль.

Сколько из этих женщин и девушек выжило?

Единицы.

И лишь потому, что кто-то их находил до того, как они истекали кровью и тихо умирали в агонии.

Человечки были сладкие, но такие хрупкие.

Совершенно неспособные выносить ни габаритов Берсерков, ни нашей страсти, которая чаще всего становилась смертельной.

Иля же боялась меня еще до того, как поняла все это.

Вернее, она не поняла этого до сих пор.

Но ее страх и эта истеричная паника были настолько громадными, что сомнений не оставалось: ее испугали до меня.

Сломали грубо и грязно.

Взяли против воли, оставив навсегда след глубоко в душе, который кровоточил настолько сильно, что контролировать этот страх и память о пережитой боли она не могла.

Вероятнее всего, это было пару лет назад.

Точнее я не мог сказать.

Просто раны на теле оставляют свой след еще какое-то время. След, который я мог бы уловить своим чертовски обостренным обонянием.

Но я не чувствовал ничего, кроме того, что девчонка не была невинной.

Однако и следов секса не было уже давно.

Теперь же я понимал, что она патологически не могла выносить мужское присутствие рядом.

И все из-за того раза.

Из-за насилия.

Я мог бы даже предположить, что до изнасилования Иля была девственницей. Поэтому ее так сильно испугало происходящее. Оттого было это неприятие всего мужского.

Но теперь мне приходилось бороться с собственным желанием.

Потому что я обещал ей, что не трону.

Впрочем, у нас уже была одна глобальная проблема, решить которую нужно было в самое ближайшее время. И теперь я знал заранее, что она не будет рада. И еще не был уверен в том, что смогу сдержаться и не испугать ее еще сильнее.

Она узнала тайну Берсерков.

А потому я либо должен был ее убить.

Либо поставить метку.

Только думать об этом прямо сейчас было не самым верным решением.

— Ну что опять? — рявкнул я хмуро и грозно, встряхивая девчонку в своих руках, чтобы она пришла в себя, и откатился от нее в сторону, дабы она не ощутила еще явственнее, насколько я возбужден и как хочу ее.

И без того ее колотило так, что Иля не могла толком шевелиться.

Ее эмоции накатывали на меня волнами.

За эти дни, проведенные рядом с девчонкой, она стала для меня тем маяком, за который я хватался своим воспаленным разумом и жалящими мозг ощущениями, где в одночасье стало так много всего.

Когда лишился зрения, все прочие чувства во мне обострились настолько, что порой мне казалось, что я начинаю сходить с ума, слыша то, что не должен.

Чувства Беров и без того были куда более яркими, чем у людей.

Мы ощущали как звери.

Как звери вели себя.

Ведомые инстинктами, мы видели и слышали то, что людям было недоступно.

Но то, что происходило со мной сейчас, напоминало безумие.

Я слышал, как шуршат насекомые глубоко в лесу.

Каждого зверя, как бы далеко он ни находился.

Даже голоса людей из поселка, который был почти за сотню километров от дома.

Я понимал, что если сосредоточусь на этих голосах, то смогу разобрать даже то, что именно они говорят.

И от этого моя голова напоминала беспокойный улей, где гудели и жужжали сотни звуков и эмоций, узнавать которые я совершенно не хотел! Они были мне неинтересны и совершенно бесполезны, но отсекать их от себя и закрываться я смог не сразу.

Для этого я сосредотачивался на девчонке.

Прислушивался к ней. Принюхивался.

Различал каждую грань ее эмоций, раскладывая их, словно цвета радуги.

Я знал, как она дышит, когда мирно спит или когда ей что-то снится.

Как она задерживает дыхание каждый раз, когда заглядывает в комнату к брату.

Как она шепчет себе под нос, когда в чем-то не уверена, пытаясь убедить, что поступает верно.

Я знал ее эмоции на вкус и запах, вбирая их в себя и собирая по крупицам.

И вот теперь меня штормило от ее удушливой паники из-за моего присутствия рядом и обжигающего льдом страха, пока ее сердце колотилось, а язык не слушался.

— …Мой брат! Брат! Что ты с ним сделал?!

Брат?

Я нахмурился, приподнимаясь и прислушиваясь к дому.

Нет, его определенно не было в нем.

Не было даже поблизости.

— Ты — монстр! Чудовище!

В этот раз девчонка очухалась быстрее, потому что переживала за брата куда больше, чем за себя.

И тут же принялась колотить меня даже из состояния лежа, ни черта не добавляя мне этим ни спокойствия, ни терпения сдержать свое слово и не трогать ее.

По крайней мере, не так грубо и основательно, как хотелось мне сейчас.

— Да, я такой! — рявкнул я, отчего она притихла и тонко всхлипнула, а я нахмурился, пытаясь задействовать все свои резервы, чтобы отыскать пацана. — Но если бы хотел пришибить твоего братца, то явно не стал бы ждать так долго! Он мне не мешает, а потому смысла в его смерти для меня нет никакой!

— А еда?..— прошептала Иля с пола, а я скривился от одной мысли, что она в принципе могла подумать подобное обо мне.

— Мы не едим людей.

— Совсем?

— Совсем. Убиваем пачками. Но не для еды.

Дьявол! Я вовсе не хотел испугать ее!

Особенно в этот момент, когда девчонка и без того едва дышала от страха за своего брата.

Я просто говорил правду.

— Зачем тогда вы убиваете? — едва слышно прошептала она, отползая от меня и предпринимая первые попытки подняться на дрожащие ноги.

— Чтобы сохранить тайну своего рода. Никто из людей не должен знать о нас.

Я бы хотел, чтобы она запомнила эти слова.

Чтобы они отпечатались в ее мозгу занозами и напоминали о себе каждую минуту ее жизни.

Потому что придет момент, когда я вернусь к ним.

И скажу ей то, что Иле не понравится.

Ведь чтобы жить, ей нужно было стать моей.

Но сейчас было важно найти пацана, чтобы она спокойно могла продолжить мое лечение. Без него будет совсем дерьмово.

И поэтому я сел, зачем-то закрыв глаза и втягивая в себя окружающие ароматы, позволяя им снова забраться под мою шкуру и закружить голову своим чертовым водоворотом, от которого мозги начинали плыть.

Слишком много всего!

Слишком много лишнего и ненужного.

Я словно раскрывал какую-то внутреннюю волну, диапазон которой был настолько широк, что, кажется, я еще сам не представлял, где было начало. И был ли конец.

Я захлебывался в них, пытаясь сортировать на звериные и человеческие.

На те, что шли из леса и неслись из поселка ароматами, порой едкими и совершенно неприятными.

— Молчать! — я рычал низко и глухо, ощущая своими воспаленными нервами, как девчонка покрылась мурашками от этого звука, махнув рукой псам, чтобы те перестали скулить и притихли.

При всем своем страхе и панике она доверяла мне.

Верила всем существом в то, что только я способен помочь ей.

И это было забавно.

Ради этого почему-то хотелось стараться, даже если сотни и тысячи ароматов ломились в мою голову, оставляя под черепом тупую ноющую боль, от которой меньше всего хотелось двигаться.

— Слишком много влаги…

— На улице дождь, — Иля отчего-то говорила теперь только шепотом, словно могла понять, как все это мне неприятно и от каждого лишнего шороха голова начинает буквально пульсировать.

— Пойдем!

Девчонка подскочила без лишних вопросов, всеми своими силенками пытаясь задвинуть собственный страх и омерзение, с которым ее воспоминания о прошлом ожили с новой силой, делая такой хрупкой и ранимой.

Но чего я не ожидал от нее, так это то, что Иля протянет руки и тронет меня за плечи, сипло выдохнув:

— Держись за меня.

Девчонка, видимо, считала меня совсем беспомощным и слабым, но это было к лучшему.

Так она боялась меня меньше, занятая посильной помощью.

Меньше знает — крепче спит. Но и это ненадолго.

Она только охнула, сгибаясь, когда я вероломно ухватился за нее, подтягивая себя вверх настолько, чтобы она ощутила сполна мою тяжесть. И мое тело.

Ей нужно было начинать привыкать ко мне, если она хотела жить.

Не отшатываться каждый раз, когда я просто поворачивался в ее сторону, и не сжиматься в тугой комок нервов, когда ей приходилось касаться меня во время обработки ран.

Сейчас была только одна проблема: я все еще был возбужден.

И скрыть это, стоя на ногах, было весьма проблематично.

Тут бы не помогло даже наличие одежды, которой в данный момент на мне, конечно же, не было.

То, что девчонка все увидела, я ощутил буквально кожей по тому, как она съежилась и покрылась липким холодным потом, но надо сказать, что от меня не отшатнулась.

Только стиснула зубы и неловко обхватила рукой за торс, наивно полагая, что смогла бы меня действительно удержать, будь я неспособен идти сам.

Но все это было мне на руку.

Медленно, но верно она училась касаться меня.

Привыкала к тому, что я могу быть очень близко.

И что могу касаться ее в ответ. Как сделал это сейчас, когда обхватил рукой хрупкие плечи девушки и прижался к ней обнаженным боком.

Она стерпела и это.

Но лишь потому, что все внутри нее дрожало при мысли, что с пацаном могло что-то случиться.

И наверняка случится, если я не найду его в самое ближайшее время.

Для начала нужно было вернуть его домой, а потом уже приучать его сестру к себе.

Поэтому я сосредоточился только на витающих в доме ароматах, потянув Илю не к занавешенной двери, а в противоположную сторону. К лестнице на второй этаж.

Девчонка хоть ничего не понимала, но повиновалась без единого слова.

Хорошая девочка.

Если будет вести себя так же во время секса, то, возможно, у нас все неплохо сможет получиться.

Здесь запах пацана я ощутил яснее и теперь смог поймать его, чтобы распознать среди всех прочих.

— Есть еще дверь, — отозвался я, отчасти уже привыкший быть в кромешной темноте круглосуточно, но все еще не понимая, что творилось с моими глазами. Хотелось верить, что это временно и зрение вернется, даже если шансов было крайне мало.

— Да, но мы совсем не пользуемся ею… Не думаю, что Эдя в принципе мог знать о ней…

Иля была в шоке.

Ее начало трясти крупной дрожью, когда я снова стал двигаться вперед.

Туда, где ощущал свежий воздух, который просачивался через тонкие щели между деревянными половицами. Где на самом деле была дверь, которая оказалась открытой.

— Но как он мог сам!..

— Думаю, пацан может куда больше, чем ты себе можешь представить.

Он был странным, да. Но не был безумным.

И он явно понимал, что сестры нет дома, когда выходил через эту дверь. Хотя, скорее всего, не понимал, что за порогом его могут ожидать опасности на каждом шагу.

Я двинулся дальше, а Иля послушно за мной, уже не замечая за собой, что теперь она касалась меня двумя раскрытыми ладонями, не шарахаясь от того, что я прижимался к ней и нависал сверху.

Это был мой первый выход на свободу с тех пор, как я завалился к девчонке. И в какой-то момент от обилия чистейшего озона голова слегка закружилась.

— Ты в порядке? — взволнованно отозвалась девчонка, придерживая меня сильнее, словно у нее на это хватило бы сил, и явно запрокидывая голову вверх, чтобы смотреть на меня, потому что ее дыхание я ощутил на своем лице. И облизнулся.

— Да. Идем скорее.

Мне нравилось, как девчонка повинуется моему телу. Каждому движению. Улавливает его без слов буквально на инстинктивном уровне, даже если все ее мысли были заняты сейчас совершенно другим.

Не замечая этого за собой, она делала первые робкие неосознанные шаги ко мне.

Шаги к тому, чтобы стать моей.

Мальчишка не мог уйти далеко.

Несмотря на моросящий дождь, который был приятен своей прохладой и свежестью, я улавливал дорожку из шагов.

Шел по ней, чувствуя, как Иля иногда цепляется за меня сильнее, стараясь направить, очевидно полагая, что я снесу собой все деревья.

Но я чувствовал их.

Словно где-то в голове из запахов леса была нарисована карта, по которой я должен был двигаться. Скопление смолы означало препятствие на дороге, которое я обходил, чтобы идти, преследуя свою цель и снова ощущая себя хищником.

Я всегда был частью леса. Я был здесь рожден. Здесь вырос. И лес всегда был частью меня. Поэтому здесь я ощущал себя куда более комфортно и уверенно, чем в доме.

— Ты чувствуешь его? Моего брата?

— Да.

Но пока дождь не начался сильнее, нужно было ускоряться.

Потому что я не был уверен в том, что даже мой супер нюх сможет помочь, когда воды станет слишком много.

И можно было бы прогуляться по лесу с Илей в целях ее привыкания ко мне, если бы я не ощутил рядом присутствие хищника, выругавшись себе под нос и не сразу понимая, что зарычал.

Ощутил по ее мурашкам на теле, оттого что она еще не могла понять, что я могу так делать.

Как зверь. Даже если и безоговорочно верила мне.

— Что случилось? — тут же запаниковала девчонка, и я кожей ощутил, какими холодными стали ее ладони, что касались моей пылающей кожи. И как затравленно забилось сердце.

Она любила брата. Очень.

И мысль о том, что с ним могло что-то случиться, была для нее смерти подобна.

И как мог ей сказать теперь, что совсем рядом ошивался медведь?

Самый настоящий. Лесной.

Без второй сущности внутри, которая смогла бы его остановить от убийства, потому что пацан только что перешел границу владений медведя, а значит, тем самым бросил вызов хищнику.

В этот момент я просто перешел на бег, став единым комком из импульсов и своих хищных инстинктов, сквозь их пелену ощущая, что Иля едва успевает за мной, прикладывая все свои силы. Но, к счастью, в этой ситуации она не задумывалась над тем, как я мог так быстро двигаться, если учесть все раны и повреждения, пока она думала, что я еле живой.

Я слышал, как девчонка взвизгнула и в панике со всего маху повалилась на спину, когда я в единую секунду обернулся в медведя прямо перед ее носом, чтобы отбросить одним ударом лапы второго медведя.

— Господи боже!

Ее колотило не на шутку.

Еще бы! Нестись за голым мужиком, а потом чуть не врезаться в черного медведя, которым он стал, было, прямо скажем, не для слабонервных.

Теперь она видела меня таким, какой я был на самом деле.

Не человек.

Зверь, который мог ходить и говорить, когда это было необходимо.

От полного шока не спасло даже то, что это она уже знала.

Но одно дело было знать, а увидеть прямо перед собой на расстоянии вытянутой руки — уже совсем другое.

Медведь озверел, когда понял своим звериным умом, что лишился неплохой добычи, а я ощущал, как на мне расходится шкура в тех местах, где самые глубокие раны только стали зарастать, и как сочится кровь.

Но вместе с тем и тот безумный адреналин, на котором мог бы порвать армию таких вот медведей.

Жажда крови бурлила во мне, превращая в монстра, который утопит мир в боли, не останавливаясь, даже чтобы перевести дух.

И лишь одна тонкая нить держала меня от безумства.

Тоньше светлой волосинки.

Иля.

За эти дни я настолько зацепился за ее эмоции и эту странную душевную чистоту, что даже в агонии жажды крови все равно продолжал ощущать ее.

То, как девчонка дышала хрипло и испуганно, сгребая дрожащими руками своего брата, чтобы оттащить от двух огромных хищников.

Как стучало ее сердце от страха. За меня.

Странное чувство. Новое для меня.

Но оно мне нравилось.

Оно отдавало теплом, к которому я не привык.

Я бы хотел полноценной драки, пусть даже с медведем, а не мне подобным, но зверь явно ощущал, что, несмотря на кровь, я все равно куда сильнее его, а потому рычал, огрызался, но отступал. А потом и вовсе дал дёру в сторону густой растительности, где благополучно скрылся.

Все закончилось слишком быстро.

Однако и этого хватило, чтобы девчонку колотило от эмоций.

Она отшатнулась от меня, когда я обернулся, не понимая, конечно же, что даже в своей звериной сущности я остаюсь вменяемым и не стану бросаться на все, что движется.

По крайней мере, не на нее уж точно.

Лишь когда я снова обернулся и встал на две человеческие ноги, она судорожно выдохнула и не сразу нашлась что сказать, а я хмыкнул хрипло:

— Ну и как тебе мой второй облик?

— …Ох-х-х...хрене-е-еть!

Эмоции были неподдельные и настолько сочные, что я не смог удержаться и рассмеялся.

Вот только ее шок вперемешку с восторгом сыграли злую шутку.

Я возбудился.

Снова.

И конечно же, это было сложно не заметить, особенно пока Иля так и сидела на земле, сгребая рукой пацана, который что-то мычал и явно был не рад тому, что его нашли.

— Он не любит, когда его трогают, — пробормотала скованно девчонка, явно желая перевести тему в другое русло и сделать вид, что ничего не замечает.

Но она замечала.

Еще как замечала!

От этого ее кидало то в жар, то в холод, а я возвышался над ней и понимал, что будет чертовски тяжело объяснить ей, почему она должна переспать со мной, чтобы остаться в живых.

— Ладно. Пора возвращаться в дом. Скоро дождь усилится, — наконец проговорил я, зашагав прямо к ней и ощущая, как она вся сжалась, хоть и не шелохнулась, а я подхватил пацана за его одежду в районе спины, держа его на весу, и просто пошагал вперед.

Иля тут же подскочила, бросившись за мной.

— У тебя вся спина в крови!

— Там что-то разошлось, — пожал я плечами, хоть и чувствовал, что кровь продолжает струиться по телу и уже стекает по ягодицам и ногам. — Посмотришь, когда вернемся.

Она быстро закивала в ответ, и теперь в ее душе разливались умиротворение и безграничная любовь к пацану.

А еще благодарность. Мне.

От этого она чувствовала себя неловко и, кажется, несколько раз порывалась догнать меня, чтобы помочь идти и заговорить, но каждый раз останавливала сама себя.

Мне же не нужны были слова.

Достаточно было ее эмоций. Потому что они не лгали и были куда выразительнее любых фраз.

— Ты точно в порядке? — взволнованно спросила девчонка, когда мы вошли в дом через ту же дверь, откуда уходили, и я молча занес пацана в его комнату, пару раз споткнувшись на непривычных лестницах и чудом не улетев с них вниз, когда пытался спуститься.

— Не помру. Занимайся пока братом.

**************************

Это все была моя вина!

Целиком и полностью! И если бы не медведь, то жутко было бы даже подумать о том, чем вся эта история могла закончиться!

Мои руки до сих пор дрожали и были холодными, словно лед, когда я порывисто обняла брата, шумно выдыхая и отстраняясь до того, как он успел замычать и начать отбиваться.

Эдя не любил прикосновений к себе.

Научился терпеть, только когда его мыли, помогали одеваться или причесывали. Он не понимал, как порой хотелось прижать его к себе крепко-крепко и не отпускать.

Мой маленький лунный мальчик.

Он даже не понял, в какой был опасности и что медведь мог растерзать его. Настоящий медведь.

А мне до сих пор хотелось сесть на пол и просто разрыдаться.

От страха и облегчения оттого, что все закончилось благополучно.

Эдя был весь в грязи, но, по крайней мере, не сопротивлялся, когда я стянула с него верхнюю одежду, потому что снова увлекся любимыми машинами, растянувшись на полу.

Он ничего не заметил и продолжал вести себя как обычно, а я никак не могла начать дышать нормально.

Первым делом его нужно было вымыть в бане.

И медведя тоже.

Потому что теперь он был настолько в крови, что я с трудом могла представить, сколько придется тереть его тряпочкой из тазика. Обнаженного.

Это было странно, но теперь я доверяла ему.

Действительно. По-настоящему.

Ведь он мог сказать, что не сможет помочь. Мог остаться лежать дома и не нестись через лес, чтобы затем драться с другим медведем, даже если ему самому при этом стало только хуже.

Это было благородно!

Может быть, зря я думала о нем изначально плохо?

По сути, я мало что знала о нем.

Почти ничего. Даже имени не знала.

Когда я спустилась на первый этаж, то первым делом принесла из подсобки молоток, длинные гвозди и просто заколотила вторую дверь, из которой смог выбраться Эдя.

А еще оба окна, которые были неподалеку. На всякий случай.

Медведя я нашла не на своем привычном месте у порога, где была его лежанка, а на кухне.

И снова я поражалась тому, насколько он спокойно и твердо ориентируется в пространстве, не видя при этом ничего.

Его глаза оставались неподвижными, только зрачок иногда то становился больше, то уменьшался.

А вот нос стал главным проводником в этом мире. И еще ни разу не подвел.

Медведь ел шмоток сала.

Крупный, длинный шмоток с большим количеством мясной прожилки, и, кажется, впервые за то время, что провел в моем доме, был безгранично доволен.

Так вот, значит, что запихала в мои руки та старушка, помимо трав.

Знала, как угодить больному!

— Может, тебе хлеба дать? — улыбнулась я, устало опускаясь на стул и глядя на то, как он только покачал головой, вгрызаясь своими клыками смачно и...по-звериному.

Странно, что и это меня уже не пугало в нем.

После того как я увидела его в другом обличии, медвежьем, кажется, в принципе меня можно было мало чем удивить!

Господи, какой же он был огромный!

И совершенно черный!

Только глаза оставались все те же, невероятные, сиреневые.

Я смотрела на него в обличии человека, но никак не могла выбросить из головы его в виде зверя, едва не поперхнувшись, когда медведь неожиданно замурчал.

Как большая кошка! Только намного громче и очень низко.

От этого звука у меня высыпали по телу мурашки, словно дрожь прошла по каждой клеточке тела.

— Нравится?

Медведь оторвался от смачного поедания сала и неожиданно сделал шаг ко мне, заставляя тут же напрячься и собраться на стуле, как бы спокойно и расслабленно я ни чувствовала себя до этого рядом с ним. Наедине. В одном сравнительно небольшом помещении.

— Очень необычно, — наконец кивнула я, с трудом подавив в себе желание встать и отойти от него подальше.

Я помнила, что он обещал не трогать меня.

И верила, что он сдержит свое слово.

Верила сегодня даже больше, чем еще вчера, потому что этот день показал, что медведь не лишен чувств и способен на помощь и, наверное, даже сострадание. А иначе зачем бы напрягался и помогал мне с поиском брата?

— Реакция тела никогда не лжет, — его голос снова изменился. Совсем немного.

Стал слегка хриплым и чуть более низким, чем обычно. Но это изменение мне не нравилось.

Как и то, что он сделал еще один настойчивый шаг ко мне, не остановившись на этом и теперь обнаглев настолько, что взял мою руку.

Пусть легко, ненавязчиво.

Не пытаясь даже сжать свои длинные сильные и немного шершавые пальцы.

Но это прикосновение отбросило меня далеко назад в своем страхе, с которым я боролась каждый день…но никак не могла победить.

— Я не люблю, когда меня трогают… — прошептала я, скованно убирая свою руку из его ладони, в которой было так непривычно жарко, и понимая, что, к счастью, медведь и сейчас не попытался удержать меня рядом.

Даже не повернул головы, когда я все-таки поднялась со стула, поспешив срочно заняться разбором тех пакетов и кульков, что получила от старушки вместе с «гостинцем», к которому снова потянулся медведь, хмыкнув напоследок:

— Придет время — полюбишь.

— Весьма спорное замечание.

Его прикосновение все еще жгло мою кожу.

И я не могла сказать, что мне было это приятно.

Какое-то время он молча грыз остатки сала, щеголяя голым задом, на который я усиленно не обращала внимания, а я, скинув наконец грязную куртку, раскрывала пакеты, чтобы пересыпать их в отдельные банки.

— У кого ты была утром?

Даже не оборачиваясь, я поняла, что чудо-нос медведя учуял все на свете. Снова.

Да и был ли смысл скрывать то, что я сделала исключительно ради его скорейшего выздоровления?

— На окраине поселка, у сопки, живет одна пожилая женщина, к которой часто все обращаются за помощью, когда не помогают лекарства, — проговорив это, я не удержалась, чтобы не оглянуться на медведя, делая это демонстративно и всем своим существом говоря, что если бы не его отношения с лекарствами, то сидела бы я спокойно дома.

Медведь только фыркнул в ответ, на секунду отвлекаясь от своей драгоценной еды, а я продолжила:

— Решила, что она сможет дать нужные травы, с помощью которых тебя можно будет поднять на ноги окончательно. Как думаешь, поможет?

Он кивнул в ответ, а мне захотелось облегченно выдохнуть.

Ну, слава богу!

Хотя бы с этим набором было не так страшно продолжать лечение того, кто и человеком-то не был! Было ясно, что с набором из таблеток дело на поправку пошло бы куда быстрее, но теперь меня радовало и то, что в принципе его можно было хоть как-то излечить.

И отправить восвояси!

— Какая она, эта старуха? — вдруг спросил медведь, а я выдохнула совершенно искренне:

— Странная! Она знала мое имя, хотя я не представилась. И про брата моего сказала, что не сможет ему помочь.

Медведь моих эмоций явно не разделял, криво усмехнувшись:

— Ну, предположим, что если к ней за помощью бегает весь поселок, то о тебе она наверняка знает понаслышке. У вас не много одиноких девушек, которые живут почти в лесу, да еще и со странным пацаном. Вполне может быть, что видела тебя издалека.

Я только поджала губы, потому что не хотела верить, что все настолько просто и в нашей встрече не было чего-то мистического и необычного.

— Она сказала мне кормить тебя лучше!

— Потому что она сама такая, как я.

Я выронила очередной пакет из рук, уставившись на медведя, который только безразлично пожал своими огромными плечищами и кивнул.

— Она медведь?!

— Нет. Не медведь. Женщины не обращаются. Но в ней течет медвежья кровь. Вероятнее всего, ее отец был из мне подобных, отсюда все эти «особенности»: она просто чувствует иначе, чем люди. Хотя, может быть, и сама не знает, что с ней не так.

— А ты откуда знаешь?

— Ее запах остался на твоей одежде.

Я не сразу смогла переварить эту информацию, глядя во все глаза на спокойно жующего медведя, который всем своим видом показывал, что его-то точно не провести. С таким-то нюхом!

— Выходит, ваши женщины не становятся медведями? — тихо уточнила я, понимая, что едва ли медведь ответит, потому что до этого обо всем, что я спрашивала в отношении таких, как он, медведь просто молчал.

Но в этот раз он замер, словно раздумывая над чем-то, и неожиданно проговорил:

— У нас нет женщин.

— Как это?

— Так. Просто нет.

— В таком случае как вы появляетесь на свет?

— Мы рождены медведицами.

Нет, понять такое я пока никак не могла!

— Слишком сложно? — криво улыбнулся медведь, конечно же, все ощущая, а я только закивала, поднимая с пола пакет, чтобы разобрать его. И сделать вид, что не замечаю его улыбки.

Он редко улыбался.

Вернее, до этого момента я вовсе не помнила, чтобы он делал это.

И черт возьми, несмотря на то что он был зверем, он был…обаятельным. Да, определенно.

Уверена, что если бы он ввалился не ко мне, а упал бы где-нибудь посреди поселка, то женщины передрались бы за право поставить его на ноги. И все остальное…

— О чем ты думаешь, Иля? — теперь в его голосе появились странные мурчащие и лукавые нотки, от которых я почему-то покраснела, бросив все на кухне как было, и поспешила выйти из дома со словами:

— Нужно баню растопить. Сначала помоется брат. Потом ты.

Медведь ничего не ответил. Но было стойкое ощущение, что если бы он видел, то смотрел бы в этот момент на меня пронзительно и навязчиво.

Мне казалось, что он и жевать перестал, но обернуться я себе не позволила.

В тот день, когда мы с мамой остались одни, без папы, то научились всему, что не могли когда-то сделать сами.

Жизнь научила.

Она заставила.

Поэтому баня была готова очень быстро. И брат прошлепал в нее по привычке в теплом плюшевом халате, но с любимыми машинками, когда в деревянном домике стало тепло, влажно и приятно запахло хвоей.

Мы старались научить Эдю всему, что может понадобиться ему в стенах дома.

Что-то он запоминал лучше, что-то хуже.

Но воду братик любил, а потому мог часами плескаться, заодно моясь. Я же осторожно помогала ему, боясь лишний раз прикоснуться и спугнуть.

И пусть в бане мы могли проводить несколько часов, мне нравилось это время.

Казалось, что весь мир замирал, пока я могла сидеть рядом с моим лунным мальчиком, иногда касаясь его, чтобы он не заметил.

Гладила по волосам, убирала непослушную челку со лба. Любовалась им и мечтала о том, что настанет день, когда папа вернется и все у нас будет хорошо. Мы снова заживем счастливой семьей, которой нипочем любые трудности. На зависть и пересуды всех в округе.

Проплюхавшись в бане несколько часов, Эдя все-таки вышел и спокойно направился к себе играть дальше в любимые игрушки, но прямо на пороге меня ждал сюрприз.

Большой, волосатый, грязный.

И все такой же голый.

— Не хочешь мне помочь вымыться?

Медведь встал так, что я не смогла выйти из бани.

— Нет.

Он вскинул свои черные брови, чуть прищуриваясь, но глядя по-прежнему в одну точку:

— Так категорично?

— Да.

Медведь хмыкнул, но не спешил отойти в сторону и освободить мне дорогу.

Сразу было ясно, что выпускать меня из бани он не собирался.

И это было не слишком хорошей затеей, на которую я не собиралась поддаваться.

— Я болею вообще-то, если ты не заметила.

— Если смог сам дойти до бани, то уж не так сильно и болеешь, — парировала я, пытаясь понять, как можно пройти мимо этой горы из мышц, который для пущей убедительности своего болеющего вида тяжело прислонился к косяку двери. Правда, для этого ему пришлось пригнуться, ибо рост впечатлял, как и все остальное. — Себя вымыть точно сможешь.

— А если я ошпарюсь? Ведь это тебе придется лечить, помимо остального, еще и ожог. И тогда я точно еще долго не покину стен твоего дома.

Я только сдержанно выдохнула, в душе чувствуя, что сдаюсь.

Но не потому, что хотелось оставаться с ним, а потому, что на самом деле рассчитывала, что медведь уйдет в лес восвояси до того, как мама вернется со своей смены. Через неделю.

— Тебе ведь очень нужно, чтобы я ушел как можно быстрее?

— Да.

— Тогда прошу, — хмыкнул нагло медведь, делая приглашающий жест рукой в сторону парилки.

— Эдя останется в доме один!

— Если он выйдет за пределы своей комнаты, я скажу тебе.

Черт!

— Ладно, — буркнула я, стараясь собрать в кулак всю собственную смелость, а еще напомнить себе, что в этой ситуации я была сугубо медсестрой, которая оказывала сугубо лечебную поддержку сильно больному. И явно очень хитрому.