5 глава

И все-таки я не верила, что поддалась ему и просто вошла в баню.

Вслед за огромным мужчиной.

Обнаженным мужчиной, черт меня дери!

— Кажется, ты не настолько дикий, как может показаться сразу, — пробормотала я, когда дверь за мной закрылась, погружая в удушливый пар бани, ароматы распаренного веника и геля для душа, который не вызывал раздражения у Эди и был едва ощутим.

Мне нужно было говорить. Не важно о чем.

Просто рядом с ним я чувствовала себя очень скованной…и смущенной.

Отводила глаза от его большого обнаженного тела и пока не могла представить, как буду прикасаться к нему.

— С чего ты взяла?

Медведь сел на скамью, втянув свои ножищи, из-за которых места больше просто не осталось.

— Тебя не пугает баня.

— Отчего она должна меня пугать?— хмыкнул он в ответ, а я только пожала плечами, даже если понимала, что он этого жеста не увидит. Но знала, что обязательно почувствует. Все, что нужно…и что не нужно тоже.

— Где моются такие же медведи, как ты?

Я снова не надеялась на то, что он ответит.

Просто все, что касалось его и подобных, всегда оставалось в тени, а все мои даже самые скромные вопросы оставались без ответов.

Но сегодня, кажется, на самом деле что-то изменилось, потому что он ответил. Снова.

Криво усмехнулся, чуть выгибая брови:

— В воде. Так же как и люди.

— У вас есть дома и бани?

— У нас есть реки и озера. Этого достаточно.

— А зимой?

— Нужно разбить лед — и вода в нашем распоряжении.

Я поежилась, даже передернув плечами от одной только мысли о том, как же будет холодно вот так купаться.

Медведь это, конечно же, почувствовал, тихо рассмеявшись и запрокидывая голову, чтобы добавить:

— Мы не замерзаем.

— Никогда?

— Никогда. У нас такая температура тела, что холод и мороз мы не ощущаем.

Я едва не споткнулась о его ноги, когда потянулась, чтобы смешать горячую воду с холодной и взять гель для душа и мочалку, ахнув:

— Так, значит, температура у тебя не от ран? Ты просто сам по себе горячий?

Улыбочка медведя была широкой и наглой, когда он проурчал в ответ:

— Я всегда горячий, девочка. И я рад, что ты наконец это заметила.

Я только поджала недовольно губы, не собираясь вступать в эту дискуссию, потому что и без того чувствовала себя жутко неловко и с каждой проведенной минутой в обществе наглого медведя думала о том, что он прекрасно справится и без меня.

Но на всякий случай окатила его ледяной водой из ведра.

Чтобы проверить, правду ли он говорил про свою температуру.

Медведь только рассмеялся в ответ, вытирая воду с лица и волос и заставляя меня поежиться от его прекрасного настроения.

— Ну как? Полегчало?

— Не слишком, — честно призналась я, потому что мне не нравились все эти разговоры, сжав в руке мочалку, куда вылила небольшое количество геля для душа, кивая медведю: — Разворачивайся спиной.

— А спереди ты меня мыть не будешь?

Все.

Это было последней каплей.

Я кинула ему под ноги мочалку, резко развернувшись к двери и кидая через плечо:

— Дальше сам!

Но не смогла сделать и пары шагов, которые могли бы стать моим спасением от этого развеселившегося создания, чей искрометный юмор я совсем не разделяла, потому что ощутила его пальцы на собственном запястье.

В горле тут же застыла ядовитая желчь, а сердце ухнуло и болезненно забилось под ребрами, когда я хрипло выдохнула:

— Руку убери!

Он сделал это осторожно и медленно, вдруг поднимая развернутые ладони, словно сдавался, а я прижалась спиной к двери, ощущая, как, несмотря на влагу и жар, царившие здесь, по спине потекла капелька холодного пота.

— Расскажи мне об этом, Иля. О том дне, когда тебя так сильно обидели, что ты стала панически бояться мужчин. Ведь ты ни с кем не смогла поделиться этим, а потому теперь тебя преследуют кошмары и те странные припадки, с которыми ты не в силах совладать.

Медведь не спрашивал.

Он утверждал.

И был прав. Как всегда. В каждом слове. В том, как смотрел в мою сторону, словно видел своими сиреневыми глазами, став серьезным и собранным.

А еще таким, каким мне не доводилось его видеть…понимающим.

— …Я не лезу в твою душу с расспросами о твоей жизни. Вот и ты не лезь в мою, — тихо и хрипло отозвалась я, потому что не представляла, как смогу поделиться той грязью и удушливым ужасом, который не уходил, сколько бы времени ни прошло.

Ведь того человека уже даже в поселке не было, а меня начинало тошнить от одной только мысли о том, что придется его вспоминать.

— Так залезь, я не буду против. Просто…не думаю, что ты найдешь в ней что-то хорошее, Иля.

Он редко называл меня по имени, но каждый раз, когда делал это, меня бросало в дрожь.

Не от страха.

Странное чувство, которое я даже не пыталась понять, потому что чувства и эмоции уже давно не приносили в мою жизнь ничего светлого и хорошего.

— Мы не друзья. Не товарищи. Мы не можем называться даже банальными знакомыми, потому что не знаем друг о друге ничего. Я даже имени твоего не знаю!

Медведь тяжело откинулся назад, протяжно выдохнул и какое-то время молчал, словно снова не знал, стоит ли посвящать меня в собственную жизнь.

И наверное, я ожидала сейчас от него того, что он переведет тему.

Или что напрямую ответит, что я лезу не в свое дело.

Или даже что он передумает расспрашивать меня и скажет уже наконец заняться непосредственно помывкой.

Только его ответ шокировал, когда он пожал плечами, тихо проговорив:

— Я не помню своего имени, поэтому ты можешь называть меня, как тебе хочется.

Он сказал этой спокойно. Без лишнего пафоса.

Словно данность, которую он принял для себя. Как и то, что стал слепым совсем недавно.

А мое сердце дрогнуло и застонало от чувства жалости.

Господи, как же это было несправедливо! Посылать столько наказаний одному созданию, одно за другим, совершенно не давая ему времени, чтобы прийти в себя!

Все эти жуткие раны!

Страшные вещи, от которых он сбежал, что я не смола бы себе даже представить!

Тут же слепота!

А теперь еще и это!

Какие были грехи этого медведя, чтобы наказывать его так жестоко?

Он вдруг поморщился, кивая на меня:

— Я сказал тебе это не для того, чтобы ты меня пожалела. А чтобы поняла, что не могу ответить на все твои вопросы относительно меня. Могу рассказать только то, что помню...что иногда приходит в мою голову образами, которые мне кажутся знакомыми и понятными.

— Ты тоже видишь сны, — прошептала я, пытаясь побороть в себе те чувства, что я испытала сейчас по отношению к медведю, боясь, что они могут задеть его или обидеть. — Бормочешь что-то на своем мурчащем языке, а потом вздрагиваешь и просыпаешься весь в поту…

Медведь замер, глядя в мою сторону своими красивыми, но невидящими глазами, но не спешил что-либо говорить. Только медленно наклонился, поднимая с пола мочалку в пене и протягивая ее мне, словно наше молчаливое перемирие.

— Мы оба ранены этой жизнью, девочка. Просто каждый по-своему.

Я молча подошла к нему, не касаясь руками, но осторожно сжав мочалку так, что ароматная пена потекла по его плечам.

— Только тот, кто сам видит кошмары, может понять того, кто пытается от них бежать.

И в этом он был тоже прав.

Просто у меня не было столько смелости, чтобы заговорить о самом страшном моменте в своей жизни, который перечеркнул все на до и после.

Мне нравилось в нем то, что он говорил всегда откровенно.

Иногда шокировал.

Иногда пугал.

Но при этом оставался верен себе.

Должно быть, именно поэтому я доверяла ему куда больше, чем всем остальным, вместе взятым.

И потом…он не был мужчиной. В прямом смысле этого слова.

Да, выглядел, конечно, куда более внушительно, чем все, кого мне только доводилось видеть в своей жизни, но ведь потому, что был зверем.

Думаю, именно поэтому я сдержанно выдохнула и переступила через его ноги и скамью сама, чтобы встать за спиной и попытаться смыть кровь, которая уже успела засохнуть и прилипнуть.

— Ты смелее, чем думаешь о себе сама, — отозвался медведь, не пытаясь пошевелиться и сидя совершенно расслабленно. — Замени лопату на топор в качестве средства самообороны — и увидишь, что жить станет куда проще.

Услышав это от него, я не сдержалась и нервно хохотнула.

— Почему не на ружье?

— Топор более универсальный. Он не сломается в самый нужный момент. Его не заклинит. Могу научить тебя некоторым приемам, если захочешь.

— Приемам самообороны?

— Нападения.

Почему-то я не сомневалась в том, что медведь умеет хорошо драться.

Причем не только один на один с настоящими лесными медведями.

— Может, и захочу, — пробормотала я в ответ, воспринимая это предложение куда серьезнее, чем могла себе даже представить.

Я стояла за ним, раз за разом сжимая мягкую пористую мочалку, чтобы пена распределилась по всей спине медведя и кровь было легче смыть потом водой, когда он чуть повернул голову в мою сторону, проговорив тихо, но твердо:

— Прикоснись ко мне.

Я не успела отступить назад, как он добавил быстро, но все так же тихо. Даже вкрадчиво:

— Не задумывайся ни над чем. Я не вижу тебя. И не коснусь в ответ. Просто положи ладони на меня. Сейчас.

Я тяжело сглотнула первый порыв паники. Но сделала это.

Положила раскрытые ладони на его плечи, тут же ощутив, насколько горячая у него кожа, и замерла словно в ожидании удара.

Я ждала…беды.

Ждала так отчаянно, что тело стало холодным и задрожало.

— Не убирай. Просто держи их на мне…

Я даже дышала едва-едва. Но почему-то делала это. То, что он говорил.

Через силу, через страх, через омерзение, которое поднималось из глубины тела…просто я хотела снова стать нормальной. Хотела быть как все, не боясь даже случайного взгляда, брошенного на меня мужчиной!

Я ХОТЕЛА БЫТЬ НОРМАЛЬНОЙ!

Не хоронить себя каждый день, как только сумерки опускались на землю, потому что вместе с ними начинались мои кошмары.

Снова научиться верить людям и улыбаться им в ответ, не ожидая удара в спину.

— Видишь? — тихо и осторожно проговорил медведь, понизив голос так, что он отдавал мурчанием.

— Что?..

— Не происходит ничего страшного.

Я только заморгала быстро-быстро, чтобы не позволить слезам покатиться из глаз.

— Ты можешь прикасаться ко мне, не боясь, что я сделаю это в ответ. Не все касания несут боль. Можешь ущипнуть меня. Или пощекотать. Можешь соскребать кровь пальцами. Или потянуть за волосы. Или укусить.

— Ты только таблетки не любишь? — слабо попыталась улыбнуться я, на что медведь хмыкнул и кивнул, а я смотрела на собственные руки и пыталась привыкнуть к этой новой для себя картине.

Я касалась мужчины.

Впервые осознанно с того дня, как меня изнасиловали.

— Не слишком противно, правда?

— Не слишком, — отозвалась я, сразу не решившись произнести это вслух. Но в конце концов почему-то прошептала: — Ты не похож на того... Другого.

Его плечи напряглись под ладонями, и я дернулась в ответ, в первую секунду в желании одернуть руки, но услышала его мягкое и спокойное:

— Оставь.

И я снова подчинилась.

Снова сделала то, что говорил медведь, ощущая, как его мышцы пол гладкой горячей кожей расслабились, перестав проступать, подобно хищнику, что рвался наружу из тела.

— Я выше?

— Выше, шире, мощнее. Гораздо мощнее…

Я могла бы собрать еще десяток сравнений о том, настолько ужасным и мерзким был тот мужчина.

И дело было не столько во внешности, сколько в человеческой жестокости и эгоизме, ведь весь поселок знал, что я с братом была на тот момент одна. Что не было никого, кто смог бы защитить.

Он шел, заранее зная, что сделает со мной.

— Это случилось рядом с домом?

Медведь продолжал сидеть спиной ко мне и смотреть невидящими глазами прямо перед собой, потому что чувствовал, что мои мысли были тяжелее слона от тяжести воспоминаний, а попытка раскрыться — хрупкая, словно крылья стрекозы.

Я и сама не верила, что заговорила об этом. Сама. И пыталась рассказать, словно слова могли исцелить меня и помочь встать с колен.

— …Почти на пороге.

Мой голос охрип и становился с каждым словом все тише и тише, но я знала, что медведь все услышит. Что он все почувствует и примет так, как есть.

Я не смогла рассказать об этом маме и нашей соседке.

Не могла все эти годы рассказать даже собственному блеклому отражению в зеркале, где видела девушку с печальными глазами, с лица которой пропали все краски жизни.

Я помнила каждую секунду того сотни раз проклятого момента.

Как я выходила из пристройки с дровами, чтобы растопить камин на ночь.

Как увидела незнакомого мужчину, который шел, докуривая вонючую сигарету и улыбаясь мне мерзкой похотливой улыбкой.

Как я поняла его мысли, которых он не особо-то и скрывал, а я бросилась домой, чтобы закрыться изнутри, но не успела добежать… Он поймал меня на пороге, дернув за волосы, и не отпускал их, даже когда я кубарем скатилась на землю, застонав от боли и давясь кровью во рту.

Тогда мне казалось, что я сломала ребра, но еще не понимала, что не это будет самым страшным, что случится со мной…

— Я...лежала на земле под ним и молилась только об одном... чтобы он не вошел в дом и ничего не сделал Эде… — голос дрожал так, что я едва понимала сама, что говорю, задыхаясь от колючего удушливого комка в горле, от которого слезы хлынули из глаз так сильно, что заволокли своей пеленой весь мир.— Ведь он мог не делать этого! — закричала я, сползая на пол, но почему-то продолжая цепляться за спину медведя, уже не боясь того, как она напряглась и застыла, словно в отчаянном крике. — Он мог пожалеть меня! Но не сделал этого! Он мою душу похоронил под порогом дома, смешав ее с грязью, потом и вонью!

Никогда еще я так не кричала…

До хрипоты.

До воя.

До медного привкуса крови во рту, оттого что кусала губы.

Мой мозг словно попал в лютый шторм, где земля кружилась и разрывалась в клочья, через боль и стыд смывая то, что казалось вечным.

Ведь я жить не хотела все это время!

Убила бы себя, если бы не мысли о том, как это сможет пережить мама, оставшись без папы с больным ребенком на руках.

С меня словно сдирали кожу заживо, чтобы я могла умереть в агонии.

Но затем возродиться.

Новой.

Я рыдала, упав на мокрый пол, стуча ладонями по нагретому влажному дереву, и не отталкивала рук, которые тянулись, чтобы поднять. И обнять.

Даже не знаю, сколько я рыдала, уткнувшись в его кожу и прильнув щекой к мощному плечу, словно тряпичная кукла, лишенная позвоночника, только всхлипнула, когда услышала его тихое и одобряющее:

— Ты молодец, Иля.

Он не пытался меня навязчиво обнимать или гладить по спине, понимая, что в такой ситуации это будет явно лишнее. Только осторожно и почти невесомо придерживал меня сбоку, очевидно боясь, что я могу просто свалиться.

А я сидела на скамейке рядом и чувствовала такую усталость, словно волокла за собой целый железнодорожный состав.

Как, оказывается, тяжело и изматывающее говорить правду.

Особенно такую.

— Это ты похоронила его под порогом в грязи, поте и вони, девочка. Потому что больше ты его не боишься.

Его слова походили скорее на фантастику, и в первую секунду мне хотелось только нервно рассмеяться в ответ медведю.

Но я доверяла его нюху.

Тому, как он ощущал мир в целом, даже лишенный зрения. А потому прислушивалась к себе…к тому, что кружило внутри устало и раздавленно, распахнув наконец двери этого склепа.

— Я научу тебя быть хищником.

— И нападать с топором? — я попыталась улыбнуться ему, но губы все еще дрожали и теперь заныли от мелких ранок, из которых сочилась кровь.

— Да.

— Звучит заманчиво. Только сначала тебе придется вымыться. Самому.

Медведь кивнул в ответ и не пытался меня остановить, когда я с трудом поднялась на нетвердые ноги и вышла из бани.

Снова опускались сумерки.

Лес становился темным и мрачным, буквально окутывая дом пеленой промозглости и теней, но теперь я не отводила глаз, стремясь скорее забежать в дом и закрыть все окна и двери.

Я смотрела во тьму, размышляя над словами медведя.

Быть хищником.

Стать частью этой тьмы, чтобы принять ее и познать.

Впервые за долгие мучительные годы я шла до порога размеренно, не пытаясь оглянуться.

Не вжимая голову в плечи и не дрожа всем телом.

Только дело было не во мне.

Не в том, что я в один миг стала такой смелой и отважной.

Дело было в том, что медведь был рядом.

Рядом с ним ни этот лес, ни люди в поселке не казались опасными и страшными.

А мне предстояла еще долгая мучительная дорога, чтобы отыскать прежнюю себя. И вернуть ее. Но теперь я стояла на верном пути.

Благодаря ему.

Я убрала на кухне и уложила Эдю спать, когда медведь вернулся из бани и тут же заводил носом, потому что возле лежанки его кое-что ждало.

— Это что за тряпки?

Он нахмурился и выглядел явно не слишком-то довольным, а мне почему-то захотелось улыбнуться, глядя на него.

Такой большой и мощный, сейчас он больше походил на недовольного мальчишку, который надулся, потому что у него отобрали игрушку.

Вернее, дали, но совсем не ту, на которую он мог бы рассчитывать.

— Это штаны. Самые большие и широкие, какие смогла найти в вещах папы. Они будут коротковаты, но в остальном, думаю, подойдут.

Его черные брови взлетели вверх, а взгляд стал весьма скептическим, когда медведь хмуро усмехнулся:

— Ты когда-нибудь видела зверей в одежде?

— Нет. Но и ты расхаживаешь человеком. Две руки, две ноги…

— …И посередине «хвостик», который очень смущает и заставляет постоянно обращать на себя внимание?

Я хоть и покраснела, но кивнула в ответ:

— Да.

Думаю, такой откровенности медведь не ожидал, потому что хмыкнул, а потом протяжно выдохнул, словно принимая собственное поражение, и наконец кивнул.

— Ладно, давай эти шмотки.

Несмотря на то что он уже неплохо ходил и даже почти не шатался, его здоровье по-прежнему оставляло желать лучшего, и я поспешила поднять штаны с пола, протягивая ему, пока он не завалился, пытаясь сделать это сам.

— Тебе лучше присесть на диван, чтобы удобнее было надевать.

Я поспешила на кухню снова, чтобы заварить ему травяной чай и положить в воду новую партию листьев, что должны были отмокнуть, прежде чем их прикладывать к самым страшным ранам, на деле просто стремясь сбежать, чтобы не помогать ему в деле облачения в человеческие вещи.

Медведь долго ворчал, рычал себе под нос явно что-то нелицеприятное и почти плевался, но через какое-то время мучений все-таки зашел на кухню уже в новом виде.

— Хорошо выглядишь, — улыбнулась я ему, пытаясь не рассмеяться на недовольное лицо. — Как ощущения?

— Как если бы к жопе прилипло много листьев! — пробурчал медведь недовольно, а я все-таки рассмеялась, протягивая ему большую кружку с ароматным чаем.

— Вы всегда ходите обнаженными? — на самом деле мне это даже представлять не хотелось, но вся эта невероятная тема с Берсерками была настолько необычной и интересной, что хотелось задать ему сто вопросов…и в ответ получить только нахмуренные брови и задумчивый напряженный взгляд.

Он не помнил…

И это было еще страшнее, чем лишиться зрения.

— Прости, я не хотела задеть тебя этим, — пробормотала я, на что медведь только кивнул и как-то неопределенно пожал плечами.

— Кое-что я помню. Отрывками. Кое в чем уверен наверняка. Но когда пытаюсь понять, как я пришел к этой точке, то не могу собрать ни одной мысли.

— Ты не помнишь, как попал к людям? — тихо спросила я, почему-то чувствуя себя крайне неловко. Ведь я тоже была человеком.

И пусть не делала ему ничего плохого, мне хотелось извиниться за всю ту боль и жуть, которую он пережил.

Может быть, и хорошо, что он не помнил этого.

Возможно, эти воспоминания могли оказаться слишком жестокими и страшными.

Я читала когда-то, что иногда сам мозг отключает память в некоторые моменты, делая это, потому что организм может попросту не справиться со стрессом такой величины.

— Не помню, но понимаю, что сами они бы никогда не смогли поймать меня.

Я быстро заморгала, пытаясь сопоставить его слова и ошарашенно выдыхая оттого, что первым пришло в голову:

— Ты думаешь, что пришел к ним сам?!

Медведь снова пожал плечами, а я вдруг подумала о том, что иногда делала ночами, пока он спал.

И ведь понимала, что если скажу ему об этом, то выставлю себя не в самом лучшем свете, но мысль о том, что это может помочь ему разобраться в себе, была куда важнее.

Он почувствовал изменения во мне сразу же.

Повел своим чудо-носом в мою сторону и чуть нахмурился, а в потом вопросительно кивнул, явно пытаясь понять, в чем именно дело.

— Подожди минутку… — пробормотала я, отправляясь поспешно в большой зал, где на подоконнике лежал мой сотовый телефон. А когда вернулась, то включила записи диктофона, и кухня наполнилась голосом медведя.

Невероятным. Мурчащим.

Настолько низким, что даже легкая сонная хрипота была ласкающей и завораживающей.

Он говорил на своем медвежьем языке.

Что-то бормотал, потом замирал и отрывисто выдыхал.

В такие моменты ночами я прислушивалась к нему, совершенно завороженная тем, что создание, подобное ему, существовало.

И что оно было настолько близко.

Это было сродни тому, чтобы пожить в одном доме с миролюбивым пришельцем, который пришел из совершенно иного мира, такой непохожий на тебя.

Чуточку страшный и наверняка очень опасный, но сейчас такой ранимый в том, что он отличался так сильно.

Мне редко удавалось удивить медведя, но в этот раз у меня это явно получилось, потому что его черные брови взлетели вверх. А я отчаянно покраснела за то, что делала ночью украдкой от него.

— Это что?

— Диктофон, — кашлянула я, осторожно положив телефон на край стола, откуда все еще раздавался его голос.

Я не была уверена в том, что медведь знал что-нибудь о технике, но его заинтересовало в этой ситуации вовсе не это.

— Зачем ты сделала это?

Ну как тут было не покраснеть еще сильнее?

Самое ужасное было то, что не было никакой возможности придумать что-то вразумительное и правдоподобное. Хотя бы потому, что медведь тут же почувствует, что я явно лукавлю.

— Мне нравится, как ты говоришь на своем мурчащем языке, — в конце концов честно призналась я, а медведь удивился еще сильнее, только как-то неопределенно хмыкнул и помолчал, прежде чем уточнить:

— Хотела оставить на память обо мне?

— Да. Думаю, что так…Но я надеюсь, что это сможет помочь тебе разобраться в прошлом.

Он слушал внимательно, иногда хмурясь, но не спешил поделиться переводом того, что ему снилось и заставляло говорить. А мне и без того было стыдно, чтобы еще пытать его.

Я только молча включала записи, которых набралось не так уж и много, тихо выдохнув на последней:

— Это все. Я могу удалить, если ты хочешь.

— Нет, не нужно. Уже пора спать.

Медведь явно был задумчив, когда допил свой любимый чай с медом и молча отправился на подстилку, не сказав ни слова.

А мне ничего не оставалось, как последовать его примеру и тоже лечь спать.

Обычно я ждала, когда он уснет.

Не для того, чтобы караулить, когда он начнет снова бормотать во сне. Просто было спокойнее знать, что он спит и ничего не произойдет, пока усну и я.

Но сегодня я уснула вперед.

Просто провалилась в сон, словно не делала этого мучительно долго.

****************************

Темнота во сне меня всегда пугала.

Даже если я понимала, что сплю, то барахталась в простынях и одеяле, но никак не могла заставить себя проснуться.

Я не могла кричать.

Не могла звать на помощь, словно она высасывала из меня всю жизнь.

Только с ужасом ждала, когда ОН выйдет ко мне, напоминая о дне, который я сотни раз проклинала.

И вот я снова стояла в этой тьме, но не пыталась больше кричать и сопротивляться страху.

Прищурившись, я всматривалась в нее, словно ловила на живца. ЕГО. Держа в руках топор.

Не было паники и слез, потому что я знала, что где-то в этой тьме ходит хищник на двух ногах, чья сила способна сокрушить любого.

С ним было нестрашно.

Я хотела видеть, как медведь выйдет, сияя своими сиреневыми глазами, и накажет того, кто должен понести самое страшное наказание. Потому что не было такого места, где он не нашел бы тебя, ведомый своими хищными инстинктами.

Я верила ему. И уже слышала призрачный голос, который повторял мое имя:

— Иля. Иля. Иля…Иля, проснись!

Лишь ощутив прикосновение к себе, я вздрогнула, тут же забившись от его неожиданной близости, когда медведь понизил голос, зашептав:

— Ну тише-тише. Приди в себя.

Он убрал руки от моего плеча, демонстративно показывая раскрытые ладони, и замер, давая мне понять, что уже во всю светит солнце, а он не пытается сделать что-то плохое.

Просто сидит на корточках возле дивана.

В штанах!

— Все нормально?

— Да, — хрипло выдохнула я, благодарная за то, что он не упрекал меня в этом поведении и вел себя настолько примерно, насколько это было только возможно в нашей странной ситуации.

— К дому идут.

По коже прошел мороз, даже если медведь был рядом и вел себя крайне спокойно.

— Женщина. Она тебя знает. И в какой-то мере волнуется за тебя.

Я только быстро заморгала, пытаясь сбросить остатки липкого сна с головы и понять, о чем говорил медведь, с самого утра поражая тем, как быстро, просто и точно мог передать эту информацию.

— Она старше меня?

— Да. И живет где-то поблизости. Территориально… — он закрыл глаза, вдыхая в себя воздух и как-то повел носом, явно улавливая нужный ему запах, наконец показывая прямо перед собой: — …севернее твоего дома.

Образ сложился сам по себе, когда я только ахнула:

— Это тетя Зина!

Брови медведя взлетели вверх, а в глазах яркими утренними лучиками переливалось явное озорство:

— Ведешь себя так, словно строгая учительница застукает тебя сейчас целующейся с мальчиком.

Щеки вспыхнули от этих слов, но что хуже всего — медведь это ощутил и издал какой-то странный звук, похожий на удовлетворенное мурчание огромной кошки, а я торопливо пыталась выбраться из-под одеяла, чтобы сбежать от него.

И успеть привести себя в нормальный вид, потому что тетя Зина скромничать не будет и выскажет все в присущей ей одной манере, от которой наверняка свернутся уши даже у медведя!

— Скорее! — подскочила я как ужаленная под его прищуренным, слишком веселым взглядом, не зная, куда мне кидаться в первую очередь. — Ты сможешь приставить дверь?

Медведь хмыкнул, но все-таки встал и без лишних уговоров и вопросов зашагал к порогу, чтобы сделать то, что я попросила.

А у меня глаза округлились оттого, как легко и непринужденно он поднял тяжеленную дверь, которую в свое время устанавливали с потом, матами и хрипами трое не самых мелких мужчин, включая папу!

Он точно был все еще болен?

Жаль, что подумать об этом не было времени, когда я пробежала до его лежанки, поспешно собирая все в одном рывке, чтобы спрятать в диван вместе с собственными постельными принадлежностями.

Тетя Зина редко проходила в дом, но если делала это, то проверка была на совесть!

— Прости, но мне придется попросить тебя переждать какое-то время на втором этаже! — обернулась я на медведя, который не сильно-то переживал быть застуканным с поличным и ковырялся на кухне на ощупь и свой нюх, явно делая себе уже полюбившийся чай.

— То есть знакомить нас ты не собираешься? — нахально и весело протянул этот засранец, а мне захотелось срочно приложить ему лопатой снова. В целях профилактики.

— Поверь, тетя Зина не тот человек, знакомству с которым ты будешь рад! Пока присмотришь за Эдей! Я буду тебе очень благодарна!

— Очень-очень? — медведь просто откровенно забавлялся моими эмоциями и не торопился выходить из кухни, отчего пришлось его подтолкнуть, упираясь двумя ладонями в горячий торс.

— Да!

Я была слишком занята собственными мыслями и судорожной подготовкой дома к приходу ревизора, вздрагивая, когда неожиданно он положил свою ладонь поверх двух моих, прижимая к себе сильнее, отчего я сполна ощутила весь рельеф его мышц под горячей упругой кожей.

— Я запомню эти слова, Иля, и придет день, когда напомню о них.

В какой-то момент он буквально навис надо мной, но это длилось не более нескольких секунд и потому не успело меня изрядно напугать.

Но вот смутило. И очень сильно.

Я только поспешно выдернула свои руки, переминаясь с ноги на ногу в ожидании, когда он благоразумно, но неспеша пройдет к лестнице и поднимется на второй этаж.

И сделал он это очень вовремя, потому что уже спустя пару минут раздался настойчивый стукв окно.

Значит, проходить она не будет, что само по себе уже было прекрасно!

Скорее всего, уже опаздывала на работу и потому ограничится лишь беглым осмотром того,что увидит ее зоркий глаз.

— Илька! Спишь, что ли?

Лишь бы Эдя не проснулся от ее всегда такого громкого голоса!

— Здравствуйте, теть Зин! — Я поспешила к окну, чтобы распахнуть его, второпях натягивая на себя улыбку. — Нет, не сплю.

— А чего заспанная такая? — тут же прищурилась женщина, на что я только неопределенно пожала плечами и чуть отошла в сторону, дабы открыть вид на ту часть дома, которую она могла бы увидеть из окна. Для контроля общего состояния.

— Эдька спит?

— Надеюсь, что да, — многозначительно отозвалась я, понимая, что моих намеков все равно никто не поймет.

Тетя Зина была типичной деревенской женщиной, про которую можно сказать, что она и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет: рослая, широкая, массивная, прямая часто до неприличия, с седыми волосами, собранными сзади в шишку из тонкой косы.

Но она была подругой мамы.

И по-своему я ее любила.

Даже если и предпочитала держаться подальше.

Жизнь в глухом таежном поселке была очень далека от идеала.

Здесь приходилось тяжело работать с юных лет не только мужчинам. А часто именно на женщин и ложилось бремя заботы о семье и родителях, поскольку надежды на мужчин не было: они предпочитали пить и спускать все деньги, заработанные с трудом и потом.

Приходилось быть жесткой и сильной.

Приходилось быть мужиком, который будет тащить на себе и хозяйство, и детей, и престарелых родителей, а еще работать в местном магазине, шугая вечно пьяных и часто крайне агрессивных посетителей.

И я была благодарна за то, что, помимо своих проблем, тетя Зина умудрялась еще присматривать и за нами.

Она была единственной женщиной в поселке, которая не стала смеяться и хихикать над нашим горем, когда мама рыдала и выла, а я была в таком ступоре, что не могла еще долго начать говорить после оглашения решения суда, и в судорожных мыслях, что папа не вернется так быстро, как мы рассчитывали. Мало того, она еще и раздала тумаков всем, кто пытался лезть к нам первое время, отчего люди быстро отстали и решили, что эта новость перестала быть интересной для них.

Хотя я до сих пор не понимала, как они с мамой находили общий язык и какие-то темы для разговоров, потому что мама была полной противоположностью тети Зины.

Именно она нашла меня через пару дней после изнасилования дома, свернувшейся на диване в мыслях о смерти, заставив встряхнуться и начать жить дальше.

Нет, она ничего не знала. Скорее всего, даже не догадывалась, но именно ее слова заставили меня найти в себе силы, чтобы жить дальше.

— Вы теперь с матерью один на один остались! Опора и поддержка друг для друга! Нельзя опускать руки, нельзя лить слезы и ничего не делать, Илька! — говорила она мне в тот день строго, но при этом причесывая и заставляя собраться. — Представь, что вы как две чаши весов. И если ты сейчас сдашься, то весь груз забот ляжет на твою мать! А тогда и она сломается! А что с Эдькой тогда будет? Заберут пацана в соцслужбы и будут пичкать таблетками, чтобы он как овощ стал! А там запихают в психушку и вовсе позабудут! Плакать будете, когда батя ваш вернется! Жив он — и слава богу! Все остальное образуется со временем. А ваша задача — Эдьку беречь и его ждать!

Я до сих пор помнила каждое слово, которое она сказала тогда.

Страшное. Жуткое. Пробирающее до самого нутра. Но правдивое. Без прикрас.

С тех пор больше не было горы немытой посуды, бардака дома и моих слез.

Я знала, что должна выдержать все.

Судя по довольному взгляду тети Зины, общим видом в доме она осталась вполне довольна, но теперь перевела глаза на меня, из-за чего я напряглась.

Только бы не заметила ничего странного во мне!

Я часто слышала о том, что совсем не умею врать и притворяться, а все эмоции написаны на моем лице.

И если медведь мог раскусить меня своим нюхом, то у тети Зины было много опыта, чтобы увидеть то, что я пыталась спрятать.

— Ох и глупая ты, Илька! — в конце концов протянула женщина, для пущей убедительности еще поцокав языком и даже покачав головой.

— В каком смысле? — тут же напряглась я.

— В прямом! Главная красавица на все ближайшие поселки, а сидишь дома как прокаженная! Тебе и краситься не нужно, и одежду красивую искать — достаточно глазища твои увидеть и лохмы белые! Давно бы уже нашла себе городского мужика какого, выскочила замуж, а там бы, может, и матери твоей не пришлось бы горбатиться в столовой в лесу! И Эдьку бы в городе лечили!

Я не смогла вовремя удержаться оттого, чтобы не сморщиться от этих слов, потому что красавицей себя никогда не считала и уж тем более меньше всего мечтала о сомнительном замужестве за кем-то из города!

— Сидишь как кукушка в доме и даже последних новостей не слышишь! — тетя Зина облокотилась на подоконник, и ее глаза загорелись почти азартом, а я почему-то чуть отошла в сторону, заранее зная, что мне мало понравится то, что она скажет сейчас. Просто потому, что не любила сплетен.

— В поселок новые мужики приехали! Говорят, все из себя важные, выкупили целый этаж гостиницы! Вроде среди них и симпатичные есть! Ты бы дошла хотя бы до магазина-то, глупая! Они тебя если даже издалека увидят, то уже не забудут, а там и сами найдут даже в этой глуши!

— Спасибо, теть Зин, — сухо проговорила я, пытаясь придумать любую причину, по которой нужно было бы очень срочно уходить, — но мне ничего не нужно в магазине.

— Так а разве я говорю, что нужно? Просто выйди и пройдись по поселку!

— Вы на работу не опоздаете? Уже почти восемь.

Женщина мне только погрозила пальцем, но все-таки улыбнулась.

— Вот упрямая ты, Илька!

— Ну какая есть… — пробормотала я ей, все-таки помахав рукой, когда женщина заторопилась дальше.

— А мама когда приезжает с вахты?

— На следующей неделе.

— Через пару дней загляну к вам! Принесу чего-нибудь вкусного!

— Хорошо, спасибо!

Я не смогла сдержать тяжелый протяжный выдох, когда убедилась, что она действительно ушла.

Кажется, ничего страшного не случилось и присутствие в нашем доме медведя осталось тайной.

Поставив на печку чайник, я вышла в зал, чтобы подняться наверх и позвать его обратно, вздрагивая, когда увидела медведя сидящим на верхней ступеньке лестницы.

Больше он не улыбался, и его сиреневые глаза стали мрачными, а взгляд невидящих глаз ощутимо тяжелым.

В первую секунду я даже растерялась.

Так и смотрела на него, пытаясь понять, что стало причиной такой резкой смены его звериного настроения.

— Что-то не так?.. — в конце концов не выдержала я, говоря тихо и вкрадчиво, на что медведь свел брови и молча кивнул.

Молча он спустился вниз, но вместо того, чтобы прилечь и приготовиться к ежедневной утренней процедуре обработки ран, направился прямиком на кухню. И к единственной целой двери, которая не была сломана или заколочена, отчего мое сердце дрогнуло.

— Куда ты?

— В поселок.

Признаюсь, что у меня волосы встали дыбом от самого ответа и того, как именно говорил медведь сейчас: низко, мрачно, хищно. Впервые именно так, отчего по телу прошла странная дрожь.

Я всегда понимала головой, что он очень опасен.

И очень силен, даже несмотря на свое общее не самое хорошее состояние.

Но лишь в этот момент я ощутила это всем телом, отчего хотелось убедиться, что между нами есть что-нибудь, способное отделить его от меня. Хоть это и не спасет.

Я не сразу нашлась, что сказать, почему-то следуя за ним:

— Разве твое пребывание здесь не должно оставаться в тайне?

— Оно останется.

Медведь уже вышел за порог, запрокидывая голову и снова втягивая в себя воздух глубоко и сильно, даже закрыв глаза.

Он всегда делал так, когда должен был что-то понять для себя.

— Но ведь ты еще очень слаб!

— Я не собираюсь драться.

Он спустился по лесенкам, ступив босыми ногами на уже остывшую осеннюю землю, даже не морщась от утренней прохлады.

— Зачем тогда так рисковать?

Медведь вдруг обернулся на меня, улыбаясь так, словно был удивлен, и сделал шаг назад. Ко мне. Вставая так близко, что я не успела отреагировать и отодвинуться.

— Что это, Иля? Ты переживаешь за меня?

Хотела бы я сказать, что ему только кажется. И что он о себе слишком высокого мнения.

Но язык не поворачивался, а в груди что-то тихо и протяжно заныло.

— Потом ты вернешься с новыми ранами, а мне тебя снова лечить! — буркнула я, но даже в этой фразе не смогла спрятать нотки страха. За него.

Он криво усмехнулся и промолчал. Только поднял руку, неожиданно касаясь длинными горячими пальцами моего лица.

А я вся застыла, задержав дыхание, но не отпрянула назад. Глядела на него распахнутыми глазами, пока он водил осторожно и чуть касаясь подушечками пальцев моего лба, глаз, носа, очерчивал контур губ и скул.

Он словно пытался увидеть меня вот так. По-своему. Не видя глазами, но ощущая тем хищным чутьем, которое пугало и завораживало.

— Ты действительно очень красивая девочка, Иля.

Голос медведя был хриплый, но тихий, отчего колени задрожали, а я никак не могла придумать, что сказать ему в ответ, когда он отступил назад, а потом просто зашагал по двору, скрываясь в лесу, где даже ранним утром царил полумрак.

Он ушел.

А я еще долго стояла на пороге, пытаясь понять, что чувствую, и почему сердце стучит так истерично. Но по-новому.