6 глава

День тянулся просто бесконечно.

Он полз, как беременный крокодил по пустыне, из последних сил.

Я сделала сотню дел.

Три раза убралась.

Перебрала все запасы в кладовке, кое-что выбросив.

Затеяла ручную стирку, пока не поняла, что стерла себе все пальцы тем, как рьяно шоркала друг о друга вещи.

Я даже пожарила картошку, решив, что она понравится больше, чем тушеные овощи!

…А медведь все не возвращался.

Страшно было думать о том, что он не сказал, что вернется.

Я успокаивала себя только тем, что он и не попрощался.

Хотя для покоя этого было слишком мало…

С приходом вечера и сгущающегося сумрака ожидание стало просто невыносимым.

Я ходила от одной стены до другой, каждый раз выглядывая в окно, и прислушивалась как могла.

Казалось, что даже мои псы ощущали тревогу, а потому сидели на страже, вместо того чтобы спокойно спать у камина или на диване, как делали это чаще всего.

Даже Эдя уснул, положив под щеку ладони, а медведя все не было.

Лишь с приходом ночи я начала понимать, что его насторожили слова о незнакомых людях, которые явились неожиданно и сняли весь этаж в месте, которое и гостиницей-то сложно было назвать.

Они пришли за медведем?

Выследили его?

Это были те самые ублюдки, которые его мучили и пытали?

Лишь сейчас, заламывая руки, я вспоминала слова старухи о том, чтобы я лечила его быстрее, потому что за ним уже идут.

Сейчас ее слова звучали зловеще и страшно, а в моей шальной голове уже начинал зреть план. Странный. Вовсе не логичный, лишенный здравого смысла — взять ружье и побольше патронов и пойти в поселок самой, чтобы выручать медведя из плена.

Потому что я была совершенно уверена в том, что он попал в большую беду!

Оставалось только позвонить тете Зине, чтобы она пришла присмотреть за Эдей.

Я уже нашла все имеющиеся в доме патроны для охотничьего ружья, когда услышала, как на улице скрипнула дверь бани, тут же кинувшись к окну и на всякий случай выключив везде свет.

Не то чтобы кто-то чужой захотел срочно помыться в холодной бане, проходя мимо жилого дома в такой поздний час. Но жизнь жестоко научила меня тому, что случиться может всякое, причем совершенно не спрашивая.

Я крепко держала в руках ружье, вглядываясь в темноту, пока не увидела огромную стройную фигуру, которая неспеша вышла из бани, отчего я протяжно и облегченно выдохнула.

Медведь!

Таких габаритов мог быть только он!

Кажется, он шел вполне себе нормально и даже не шатался от крайнего физического истощения или новых ран, которые наверняка мог получить в поселке, если бы его увидели.

— Ты вернулся!

Я вылетела из дома к нему, в темноте замечая, как губы медведя растянулись в недоуменной улыбке, а черные брови удивленно изогнулись, когда он хмыкнул в ответ:

— Если бы знал, что ты будешь так меня ждать, то ушел бы гораздо раньше.

А я покраснела в ответ, понимая, что поздно пытаться скрыть свои эмоции, потому что он их все равно уже сполна ощутил.

— Ты в порядке?

— Теперь да.

Моя несдержанность и чрезмерная откровенность явно подняли ему настроение, потому что теперь глаза медведя сияли лукаво и загадочно, пока я быстро осматривала его, пытаясь отыскать новые раны.

Но кажется, все на самом деле было в порядке.

— Это были они? Те люди, которые издевались над тобой?

— Нет, — отозвался медведь, зашагав в дом, а я вслед за ним, теперь чувствуя себя гораздо легче, оттого что он вернулся.

Только закрыла дверь на замок. На всякий случай.

— Боишься, что я сбегу ночью? — хохотнул на это медведь, первым делом прошагав на кухню, где принялся вынюхивать, что было приготовлено.

— Боюсь, что кто-нибудь придет вслед за тобой! — парировала я, демонстративно поставив ружье так, чтобы оно всегда было в зоне досягаемости, но сама не в силах отвести глаз от лица медведя, на котором вдруг снова расцвела его клыкастая улыбка.

В последнее время он улыбался довольно часто.

И мне казалось, что делал это от души.

Но странным было совсем другое — меня не пугали больше его звериные клыки и эти необычные глаза, цвет которых по-прежнему поражал, сколько бы я их ни видела.

— Даже не знаю, мне оскорбиться или от души посмеяться, — чуть дернул бровью медведь, безошибочно отыскав жареную картошку, и едва не нырнул в нее всей пятерней, если бы я в последний момент не всунула ему в ручищу вилку.

Он поморщился, но все-таки стал кушать почти по-человечески.

Как очень голодный мужчина — стоя над сковородкой, даже не думая про тарелку и стол.

Варвар.

Самый настоящий.

— Вот твой чай, — я поставила рядом с ним большую кружку с любимым чаем медведя, про себя отмечая, что, кажется, прогулка до поселка пошла ему на пользу. По крайней мере, теперь он кушал то, что было, особо не возмущаясь. Или, может, просто любил картошку?

Мне бы хотелось услышать от него все подробности этой неожиданной вылазки, но я не позволяла себе произнести ни слова, почему-то продолжая стоять рядом, хотя моя помощь ему была, очевидно, не нужна.

— Доедай, а я приготовлю пока все для обработки ран, — тихо проговорила я, не дожидаясь ответа медведя, и вышла в зал, чтобы постелить его лежанку на прежнем месте — рядом с камином и расставить на полотенце все, что мне будет необходимо для нашей ежедневной процедуры перед сном.

Медведь пришел довольно скоро, опускаясь на свое законное место, только почему-то не лежа, а сразу спиной ко мне, на что я недоуменно нахмурилась, а потом вдруг увидела размытую кровь на его спине. Очевидно, что именно ее он и пытался смыть, завернув первым делом в баню, прежде чем вошел в дом.

И сначала я решила, что снова разошлись швы на спине, но увидела, что они были на месте.

Да, кожа была все еще припухшей и по краям синевато-багровой от воспаления, но никаких струек крови я не увидела.

Кровь впиталась в штаны, оставляя следы на чистой лежанке, когда я нахмурилась, выдыхая:

— Кажется, тебе пора раздеться.

Его спина тут же напряглась, а мышцы буквально встали дыбом, отчетливо выделяясь под кожей, когда я поняла, что ляпнула фразу, которую можно было истолковать не совсем верно.

— Ты замарал штаны, — поспешно добавила я, стараясь не отодвигаться от него и удержать себя на месте, как бы ни затрепетал каждый волосок на теле от его странной и слишком заметной реакции. — Их нужно постирать, пока ты не извазюкал весь первый этаж в крови.

Вроде бы простые слова.

И просьба очень незамысловатая.

Но было странное ощущение того, что воздух между нами почти наэлектризовался, отчего становилось очень не по себе.

Медведь зашевелился не сразу, но все-таки разделся молча. И по-прежнему не поворачиваясь ко мне.

Чтобы как-то разрядить эту неловкую ситуацию, я поднялась на ноги, отправившись в отдельную комнатушку сразу за кухней, где лежала всякая всячина и в том числе стояла корзина для грязного белья.

Думала, что, когда вернусь, станет легче.

Но легче не стало.

Медведь был по-прежнему напряжен, хоть и не показывал вида.

В отличие от его тела.

Когда я опустилась рядом с ним на колени и старалась не прикасаться даже кончиками пальцев к его коже, все равно мне казалось, что он буквально горит. Что реагирует на каждое, даже самое незаметное касание, которых я старалась избежать.

Словно что-то неуловимо изменилось.

И я не была уверена, что в лучшую сторону…

Я обрабатывала его раны в полной тишине, почему-то боясь заговорить первой.

И медведь тоже молчали не оборачивался на меня.

Но когда я собрала кровавые ватки и бинты и встала на ноги, он вдруг обернулся, сказав слишком серьезно и мрачно:

— Нам нужно поговорить.

— Хорошо…сейчас выброшу и…— я не договорила, потому что ощутила, как медведь поднялся и направился вслед за мной на кухню, делая это, как всегда, безошибочно и настолько тихо, что можно было бы решить, что он остался на своем месте, если бы я не ощущала его присутствие спиной. — Дело серьезное, да?..

— И тебе не слишком понравится.

— Мне?..

Все это было чертовски странно.

Главное, что пока я совершенно не понимала, какое могу иметь отношение ко всему этому.

— Ты что-то узнал об этих людях? — попыталась я найти ниточку темы для разговора с медведем. И его поведения.

На самом деле я старалась не обращать внимания на его возбуждение.

Очень старалась!

Но, черт побери, как же это было сложно сделать, когда он был обнажен и теперь стоял, поражая не только своим ростом и обилием мышц!

— Я надеялся, что у нас будет больше времени, Иля, но думаю, что его почти не осталось, — проговорил медведь все так же мрачно и серьезно, глядя прямо в мою сторону. — Эти люди неопасны, но следующие могут прийти по моим следам. Чтобы выжить, тебе нужно стать моей.

Он замолчал, словно давал мне время переварить услышанное.

А я проговаривала его последние слова про себя и чувствовала, как начинают холодеть мои руки.

Стать его?

— Знаешь, эта фраза мне совсем не нравится, — отозвалась я на удивление ровным тоном, хотя внутри уже скручивался комок из тошноты и натянутых нервов.

— Знаю. Но иного выбора у тебя нет.

Это звучало еще хуже.

Без права выбора.

Без попытки извиниться и хоть как-то пояснить ситуацию в целом.

Я нервно помассировала виски, в которых зашумела кровь, понимая, что это мне совершенно не поможет.

— Разве мы не договаривались с тобой, что когда ты поправишься, то просто уйдешь? — эти слова получились слишком сухими, но с дрожью первого осознания, что все пошло не по плану, и первой мыслью о том, что, может, не стоило вот так слепо доверять нечеловеку?

— Если я уйду, это не спасет тебя.

— Но спасет то, что я стану твоей?

— Да.

Черт! Бред какой-то!

Я честно старалась мыслить спокойно и максимально логично и не впадать в истерику прямо в эту секунду.

Но с каким же трудом это получалось…

Страшно и обидно было думать о том, что тот, с кем я впервые перестала видеть кошмары и смогла расправить плечи в темноте ночи, может стать кошмаром гораздо бо́льшим, чем были все до этого.

— Может, пояснишь как-то это все, потому что я откровенно теряюсь в догадках и начинаю паниковать, — честно призналась я, пытаясь успокаивать саму себя, что медведь не собирается делать это прямо сейчас.

…Ведь не собирается же?

— У таких, как я, есть только один главный закон — чтобы само наше существование оставалось всегда в тайне, — по тому, как свел брови медведь, становилось ясно, что он весьма серьезен и настроен решительно. — Люди, которые узнают о нас, должны умереть.

Я тяжело сглотнула, тихо выдохнув:

— Даже если ты сам рассказал о себе?

— Да.

— Не считаешь, что это слегка несправедливо?

Медведь только пожал неопределенно плечами, но долго молчать не стал, продолжив:

— Мужчины умирают без вариантов. Но женщины могут остаться живы при условии, что они будут принадлежать Берсерку.

— Я правильно понимаю, что геев среди вашей братии нет? — нервно хмыкнула я, начиная дрожать, потому что медведь явно не шутил. И не собирался отступать от цели разговора.

На мою нелепую попытку сгладить этот разговор и просто сделать вид, что его не было, он даже не обратил внимания, продолжая стоять напротив и смотреть только вперед. На меня.

— Ты ведь сказал, что ничего не помнишь!

— Я говорил, что помню кое-что, урывками. Я не помню, как попал к людям и что было до этого.

— Но про эти чертовы правила ты помнишь?!

— Да. Потому что они жизненно важны и это первое, чему учат детей Берсерков.

Оттого, как уверенно и холодно говорил сейчас медведь, хотелось просто взвыть.

— Но ведь о том, какой ты, знаем только ты и я!

Мысли начинали метаться, а мозг пытался судорожно найти выход из этой нелепой и такой страшной ситуации.

— По моим следам могут прийти не только люди, но и мне подобные. Когда они узнают о том, что ты в курсе обо мне, то не будут спрашивать. Они убьют тебя и твоего брата. И меня убьют.

— Я им ничего не скажу! Клянусь!

— Тебе ничего не нужно говорить, Иля. Они все почувствуют сами. Так же как я чувствую твои эмоции.

Чертов звериный нюх!

— Если ты действительно чувствуешь, то должен понимать, что для меня это просто невозможно! — у меня просто застучали зубы от одной только мысли, что мне придется спать с ним. Позволять касаться себя, возвращая весь тот кошмар, боль и унижение, от которых я только-только начала излечиваться, делая первые робкие шаги. — Ты просто убьешь меня этим!

— Поэтому я говорю с тобой, Иля, — голос медведя чуть изменился, став теплее.

В какой-то момент он даже чуть изогнул брови, словно просил прощения и просил успокоиться, не стараясь, к счастью, подойти ближе и попытаться прикоснуться ко мне.

Наверное, действительно понимал, что это будет явно лишним и сделает только хуже.

— Я хочу, чтобы ты приняла эту правду и была готова.

Я обхватила сама себя руками, пытаясь унять дрожь, но не получалось.

— …Я не смогу.

— Сможешь. Тебе нужно время, чтобы свыкнуться и принять эту правду.

— Очень много времени!

— Много у нас его нет. Пара дней.

Я тяжело сглотнула желчь во рту, боясь закрыть дрожащие ресницы и глядя только в его лицо — такое жестокое и, наверное, красивое.

— Ты уже начала привыкать ко мне. Это хорошо.

— Это просто ужасно, потому что я поверила тебе! А ты… — я задержала дыхание, понимая, что еще немного — и от этого страха неминуемой близости я просто разрыдаюсь.

Было так обидно. Непередаваемо. До боли. До скрежета зубов.

— Ведь ты мог ничего не говорить! Ведь молчал же первое время, даже когда я расспрашивала тебя! Ты только недавно стал охотно делиться о том, какой ты на самом деле! Зачем все это было нужно?!

— Я думал, что смогу убить тебя.

И снова он ответил честно.

Но сейчас от этого стало только хуже.

Моя наивность меня сгубит в один день.

Уже сгубила.

— …Когда ты ввалился в мой дом и сказал не дать тебе умереть, ты знал, что убьешь меня, когда я вылечу твои раны?

Медведь кивнул.

— Уходи…

Выдохнув это слово, я чувствовала, что что-то внутри меня умерло.

Что-то наивное, светлое и верящее в доброту просто превратилось в прах.

Я не ожидала, что он уйдет.

Вот так просто.

Без единого слова и попыток объясниться.

Просто уйдет, тихо прикрыв за собой дверь и растворившись в холодной ночи, как однажды ввалился в мой дом и перевернул весь мирный уклад жизни.

Ну и пусть катится! К черту!

Меньше проблем будет теперь!

Никто не найдет меня в такой глуши, чтобы предъявить то, что я знаю о Берсерках!

Я даже плакать не могла.

Только молча закрыла дверь на замок и выключила в доме свет, ложась спать.

Но поставила рядом с собой заряженное ружье.

Спала ли я?

Нет.

Старалась не думать о том, что услышала, но и этого не могла сделать.

Лежала, глядя в темный потолок, и пыталась понять, почему всегда помощь кому-то превращалась в большие проблемы для меня. Словно кто-то наверху твердо решил проверить меня на прочность и явно делал ставки.

Наутро я убрала лежанку медведя, закинув ее в стиральную машину, и попыталась жить как прежде: готовить, заниматься домом, часами сидеть рядом с братом, играть со своими псами, которые терпеливо ждали внимания все это время, пока медведь был здесь.

И вроде бы все было как прежде

...Но без него было совсем не так. Тоскливо.

Раньше я не боялась одиночества, спокойно обитая вместе с молчаливым мальчиком и не менее молчаливыми псами, но теперь словно чего-то не хватало.

А еще я ждала, что он вернется.

Хотя бы чтобы извиниться за свои слова. И попрощаться.

Но прошло несколько дней, а медведь не приходил.

Оказалось, что за это время я к нему на самом деле привязалась и привыкла, а он…просто использовал мои добрые побуждения. Себе в угоду.

Тяжело было с этим смириться.

Еще тяжелее принять, насколько близко я подпустила его к себе, даже не задумываясь над этим.

Черт, я всегда была настолько наивной, что теперь от этого было просто тошно!

Впрочем, после его ухода я все же изменилась, наученная горьким опытом, уже не шарахаясь от ужаса, когда вечером мои псы стали вести себя беспокойно, явно учуяв поблизости незнакомца, которого здесь никто не ждал.

Вскоре на самом деле нарисовалась небольшая фигура.

Вполне себе человеческая. И мужская.

Сложно, конечно, было назвать его незнакомцем, но и другом он точно не был совсем.

Местный участковый.

И один из униженных горе-ухажеров, которых раньше отец спускал с порога, не дожидаясь от них даже приветствия.

Жаль, что я не могла сделать так же.

Зато вышла на порог с ружьем, уже спущенным с предохранителя, и своими псами, что глухо рычали и всячески показывали, что не стоит подходить ко мне близко.

— Зачем пришел? — хмуро и сухо проговорила я первой вместо приветствия, замечая, как мужчина тут же недовольно поджал губы, окидывая меня пристальным и очень красноречивым взглядом.

— Не очень-то вежливо. Особенно в отношении представителя власти.

— Представитель власти ты с восьми утра до пяти вечера, а сейчас ты незваный гость.

Странно, но во мне ничего не дрогнуло, когда я отвечала, глядя прямо в недовольные мужские глаза и впервые испытывая не страх, а ненависть. Огромную. Обжигающую. Словно сейчас она вся заключалась в одном-единственном человеке, что стал олицетворением всего самого мерзкого и тошнотворного для меня.

— Грубишь, Иля!

— Так а я тебя на чай не звала, чтобы любезничать.

В какой-то момент мужчина просто покраснел от ярости. Это было видно даже в густых сумерках.

Странно, что он не перешел на крик или грубость, только хмыкнул мерзко и похотливо:

— Так позвала бы! Или ты предпочитаешь исключительно лесорубов? Полицейские тебя не возбуждают?

Когда мужчина сделал вдруг шаг вперед, я вскинула ружье.

И выстрелила.

Не задумываясь о том, что творю и что этот резкий оглушающий звук наверняка будет слышно даже в поселке, как бы далеко он ни находился от нас.

Я не целилась в него и не преследовала цели что-нибудь отстрелить, хотя было бы неплохо. Выстрелила под ноги, но и этого было достаточно, чтобы участковый сбросил свою маску приличия, заорав, но все-таки отшатываясь назад:

— Совсем охренела!

— Слышал что-нибудь о частной собственности? — спокойно отозвалась я, только чуть придерживая свободной рукой псов, которые уже почти было ринулись к незваному гостю, чтобы помочь ему скорее покинуть пределы ограды, постыдно сбежав, дабы остаться с целым задом.

Все-таки немецкие овчарки были грозной силой против одного человека. Даже с погонами.

— Ты уже одичала здесь одна на краю леса! Мужика тебе надо нормального! А не трахаться со всеми подряд без разбора!

В горле стало горько от желчи, что поднималась изнутри.

Никого не интересовала правда.

Достаточно было слов зачастую совершенно пьяных мужчин, которые охотно делились подробностями несуществующих свиданий со мной.

Это началось в тот момент, когда я осталась в доме одна с братом.

Сначала я пыталась бороться с этими грязными, отвратительными слухами.

Пыталась доказать, что все это обман и наговоры, но люди меня не слышали. Они говорили, раз я оправдываюсь, значит, есть за что.

Так им было проще жить.

Наверное, даже веселее.

Всегда был повод обсудить и посудачить долгими вечерами.

— Ты зачем пришел? Предложить свою кандидатуру? — все так же холодно и спокойно отозвалась я, давая понять, что выстрелю еще раз, если понадобится. И в этот раз уже не в землю.

— А что? Не подхожу? — тут же злобно сощурились глаза мужчины.— Слишком плох для такой красотки, как ты?

— Так чем ты лучше других? Пришел и заговорил с порога о сексе.

— А тебе нужны цветы и ухаживания, дура? Ты не думай, что я с тобой сюсюкаться буду! Если нужно, я тебе и ноги прострелю, чтобы ты на колени встала!

Он снова дернулся вперед, в этот раз выхватывая откуда-то из-под засаленной короткой форменной куртки свое табельное оружие и направляя его не на меня, а на собак.

— Сначала их пристрелю, а потом решу, что с тобой делать!

— Разве еще не решил?

Не знаю, кто из нас с участковым вздрогнул первым от услышанного голоса, который раздался ясно и слишком близко, чтобы быть всего лишь эхом.

Медведь!

Сердце заколотилось так, что в какой-то момент мне показалось, что я оглохла!

И такой реакции я от себя совсем не ожидала, в первую секунду растерявшись и едва не выронив ружье.

Я увидела его спустя минуту, спокойно и размеренно шагающего со стороны леса с какой-то тушей в руках, которую он благополучно кинул за дом, двинувшись к нам.

Слава богу, в штанах!

В полумраке позднего вечера, к счастью, не было видно ни его поразительных глаз, ни кончиков клыков, которые можно было бы заметить, если подойти к нему близко.

— Разве ты сюда шел не ради собственного удовлетворения? — протянул медведь своим странным низким голосом, по которому я, оказывается, успела соскучиться, а потому постыдно покрылась мурашками, услышав его сейчас.

— А ты кто такой, чтобы говорить со мной так?!

Участковый повысил голос и старался выпрямить спину, но даже я видела, что он струхнул. Определенно.

И в чем-то его, конечно, можно было понять.

Ведь медведь не останавливался, а продолжал идти прямо на него, настолько мощный и высокий, что любой мужчина из поселка, даже самый сильный и большой, почувствовал бы себя неловко рядом с этим великаном.

— Ты кто такой, я тебя спрашиваю?! — рявкнул мужчина, показывая оружие в своих руках, а медведь остановился в десятке шагов от него, ответив резко и твердо:

— Я ее муж.

Меня просто оглушило!

Я больше не слышала, о чем еще говорили мужчины, и не попыталась даже остановить медведя, когда тот схватил ошалевшего участкового с перекошенным лицом буквально за шкирку и просто выбросил за ограду. Как мешок с мусором.

Он даже не оглянулся на мужчину, который шлепнулся в грязную жижу с весьма характерным шлепком, взвыв от брани и пытаясь подскочить, но безуспешно.

А я смотрела распахнутыми глазами на приближающуюся теперь ко мне мощную фигуру, даже не моргая, слыша только, как продолжает колотиться сердце. От его неожиданного появления.

И слов.

— …Какой еще муж? — только и смогла хрипло выдохнуть я, когда он встал напротив, широко улыбнувшись и не скрывая того, что активно втягивает в себя воздух, прощупывая мои эмоции своим чутким звериным нюхом.

— Большой, волосатый, грязный, очень голодный и очень больной.

Я не смогла сдержать нервный смешок, весьма скептически осматривая медведя и не пытаясь отшатнуться назад, как бы близко он ни стоял.

По поводу большого, волосатого и грязного сомнений не возникало ни капли.

А про голодного и тем более очень больного я бы поспорила, потому что при том, что медведь скитался где-то эти дни, оставшись без медицинского вмешательства с моей весьма скромной стороны, выглядел он, прямо скажем, хорошо.

Я бы даже сказала — куда лучше, чем когда он уходил.

Нашел где-то волшебную пилюлю?

Все это время, что я рассматривала его, медведь молчал и не торопился отходить, словно давал мне время снова свыкнуться с тем, что он рядом.

Только чуть улыбался и протянул в конце концов:

— Думала, что я тебя брошу?

Я демонстративно фыркнула в ответ, глядя в его сиреневые глаза, где зрачок оставался по-прежнему обездвиженным, но взгляд буквально блестел от озорства и лукавости.

Значит, чуда не случилось.

Он по-прежнему не видел.

— Нет. Старалась думать о тебе как можно меньше!

— Но не получилось? — еще шире улыбнулся медведь, не скрывая своих клыков, а я насупилась, поражаясь тому, что не пытаюсь его прогнать с порога и залепить пощечину, хотя, наверное, должна была это сделать.

— После того, что ты наговорил,— нет!

Он кивнул и проговорил совершенно серьезно:

— Тебе нужно было немного времени, чтобы осмыслить мои слова и принять их.

Ответить медведь мне не дал, просто прошел мимо меня. В дом.

Потрепав при этом псов, которые даже ни разу не тявкнули.

— Предатели! — пробормотала я, глядя на их хвосты, которые ожили и завиляли. Пусть не слишком активно, но уже явно выражая свою симпатию.

— Сегодня готовлю ужин я. Накинь что-нибудь потеплее, и собери пацана. Пусть сидит с нами.

И снова мои глаза округлились, а брови поползли вверх.

Вот это самоуверенность!

— Эй! Ты не слишком много себе позволяешь? — очнувшись, я ринулась за медведем в дом, поспешно захлопнув за собой дверь, но больше не пытаясь ее закрыть, даже если участковый продолжал плеваться отборной бранью, явно не в состоянии выползти из скользкой грязи, чтобы отправиться домой униженным и окончательно отвергнутым.

— Разве мы теперь не одна семья?

— Нет! Ты мне не муж!

— Это всего лишь дело времени, — пожал плечами медведь, направившись прямиком на кухню, но не для того, чтобы проверить наличие еды в кастрюлях.

Он активно работал носом, явно выискивая что-то, и, признаюсь, у меня зашевелились волосы на затылке, когда он безошибочно достал коробку со спичками.

Господи, когда я перестану поражаться тому, КАК он чувствует все на свете, не видя при этом ничего?

— Я не собираюсь быть твоей!

— У тебя нет выхода, Иля, — все так же спокойно и размеренно отозвался медведь, отыскав теперь и стопку дров, которые прихватил с собой, снова направляясь на улицу. — Ты ведь умная девочка и все прекрасно поняла.

Я прошлепала за ним на улицу, словно хвост, только пораженно всплеснув руками:

— Нет, ну вы посмотрите на него!

Он хохотнул, вывалив дрова на землю и неожиданно поворачиваясь ко мне так, что я едва не уперлась носом в его мощную грудь, слыша над собой его голос:

— Видишь?

— Что?

— Ты уже не боишься меня.

Спорить можно было бесконечно.

Проблема была только одна — он был чертовски прав. Как всегда. Потому что чувствовал все, что творилось во мне, наверное, даже лучше, чем я сама, пока я старалась пропускать все свои эмоции через разум.

Я боялась не его.

А того, что должно произойти между нами.

И это я поняла, когда он приблизился еще, касаясь осторожно моего лица, как в тот день, когда уходил в поселок: осторожно, мягко, едва заметно, проговорив тихо и хрипло:

— Я думал о тебе все эти дни, девочка. Я — зверь и не умею быть нежным. Но я клянусь, что не причиню тебе вреда.

Я знала, что он не врет. Хотя бы потому, что до этого всегда говорил правду, какая бы она ни была.

А потому смутилась и поспешно отступила от него, чтобы залететь в дом со словами:

— Схожу за Эдей.

Пока все это мне казалось полным сумасшествием — ужин на улице, да еще и в такой компании, где один не был человеком, второй не воспринимал людей как таковых, и я, которая еще толком не определилась, как реагировать на наглого упрямого медведя.

Но при всем этом в груди было тепло.

Словно мы действительно могли быть семьей.

Когда-то в нашем большом уютном доме всегда пахло едой, и приходили гости. По выходным папа делал шашлык, а мама пекла свои фирменные пироги-рыбники. И все были счастливы.

Оказалось, что я все еще не забыла, каково это — быть счастливой и беззаботной, даже если сейчас относилась к этому с большой опаской и недоверием.

Я доверяла только одному — непоколебимой вере медведя в то, что он делал.

Хотя, может, и не стоило делать это.

Эдя на удивление спокойно отнесся к тому, что я облачила его в теплый спортивный костюм и дутую жилетку, а еще в резиновые сапоги, и так же спокойно спустился вниз, не пытаясь убежать и даже не глядя в сторону леса, чего я боялась больше всего.

— Отпусти его. Он сам найдет то, что ему интересно.

— …Поверить не могу, что я слушаю тебя, — выдохнула я сокрушенно, но и в этот раз сделала так, как говорил медведь, который, между прочим, уже развел костер, отыскав сухое и уютное место под яблоней на заднем дворе нашего дома, где были сад и огород.

— Потому что интуитивно чувствуешь, что я говорю верно. И не причиню ему вреда.

Ну вот и что можно было на это ответить?

Я действительно верила. Но смотрела за Эдей пристально и тревожно, готовая в любую секунду сорваться вслед за ним.

— Расслабься. Считай это нашим первым ужином в новом статусе, — медведь выглядел настолько спокойным и умиротворенным, что становилось даже завидно, и это при том, что его проблемы были куда больше моих. Взять хотя бы слепоту и отсутствие памяти! Окажись я на его месте, то уже вынесла бы все мозги сама себе!

— Нет у нас никакого статуса.

— Есть. К утру ты к этому привыкнешь и не будешь реагировать так бурно.

Его уверенность вкупе с полным покоем меня искренне поражали.

— Сложно привыкнуть к тому, что не оставляет мне права выбора.

— Это только так кажется, — он улыбнулся, а я только сейчас заметила, что в его руках было мясо.

К счастью, уже разделанное каким-то замысловатым способом и явно вымытое, потому что крови не наблюдалось.

— Это что? — не удержалась я оттого, чтобы не поморщиться, видя, как улыбка медведя стала шире и задорнее, когда он отозвался:

— Это было индюком полчаса назад.

— Не знала, что индюки бывают лесными и обитают у нас.

— Про лесных я тоже ничего не знаю, а вот у соседей их тьма.

— Ты украл птицу? — ахнула я, а медведь только рассмеялся, пожимая своими огромными плечищами как ни в чем не бывало:

— Теоретически кражи не было. Птица гуляла возле леса бесхозная. Да и бирок на ней нет, чтобы определить, кто именно хозяин.

Я только тяжело выдохнула, качая головой и наблюдая за тем, как медведь разделывал филе на кусочки. Без ножа. Руками. Скручивал, словно пластилин, легко и без усилия вырывая ровные кусочки.

Беровский шашлык был оригинален тем, что просто мялся в ручище медведя, а потом нанизывался на прут. Без соли. Без специй. Без маринада и овощей. Чистое мясо, о котором так мечтал этот клыкастый хищник.

Но что я кушать категорически не сбиралась.

— ЭТО я не буду! — проговорила я, стараясь скопировать стиль самого медведя, с которым он говорил мне по поводу растительной пищи, что была принята у нас в семье вот уже много лет.

Он только весело хмыкнул, кивая на дом:

— Тогда принеси себе картошку. И захвати соль. Я присмотрю за пацаном.

Я потопталась на месте в нерешительности, но в конце концов сделала и это.

Медведь уже доказал, что ему можно доверять и что он способен оставаться рядом с Эдей без страха за его странное поведение.

Вернулась я быстро, прихватив с собой, помимо соли и картошки, еще хлеб и тарелки, хоть и подозревала, что медведь сможет прекрасно обойтись без них.

Эдя спокойно ковырялся в земле рядом с медведем и псами, что лежали рядом, заглядывая в лицо главного мясоеда и, очевидно, уже успев перекусить мясом.

— Ты слишком напряжена, Иля. С пацаном ничего случится, — медведь спокойно жарил мясо, поворачивая пруты один за другим, отчего уже сейчас доносился аромат еды.

— Он сидит слишком близко к огню и может обжечься.

— Пусть обожжется и поймет, что такое огонь.

— Нет, не пусть! — я тут же подскочила на ноги в желании сесть рядом с братом, чтобы подстраховать его, но только ахнула, когда медведь поймал меня за руку, потянув обратно хоть и осторожно, но не оставляя выбора. Снова.

— Мы все проходили через это. Лезли к пчелам, пока они не кусали. Ели землю, чтобы понять, что это невкусно. Обжигались, резались, ранились, падали так, что сдирали кожу. Он тоже должен пройти через это, чтобы понять и запомнить.

— Ты не понимаешь! Эдя болен!

— Он ощущает мир иначе — и всего лишь. Больным делаете его вы сами.

Я застыла на своем месте, сцепив руки и чувствуя, как снова заколотилось сердце.

Хотелось закричать и кинуться на медведя с кулаками, потому что он был слишком самонадеян и не представлял, через что пришлось пройти нашей семье, чтобы просто осознать, что Эдя отличается от нас. Отличается от всех! И никогда не будет нормальным.

— Ты ничего не знаешь о нем!

— Достаточно того, что я чувствую в нем, — отозвался медведь на удивление миролюбиво, конечно же, чувствуя и бурю эмоций внутри меня сейчас. — Он не глупый, просто люди его не интересуют. Совсем. Он понимает, что вы ему говорите, но не воспринимает это в силу того, что ему это неинтересно.

Я смотрела на Эдю, который спокойно ковырялся какой-то веткой в земле, словно искал в ней что-то, понимая, что еще немного и я заплачу.

Медведь говорил о вещах, которые не давали мне покоя с тех пор, как диагноз Эди был поставлен и был неутешителен.

Я всегда искала в нем хотя бы кроху желания быть в этом мире, вместе с нами, а не внутри себя так глубоко, что нам было не докричаться.

Врачи и специалисты твердили не опускать рук и бороться, адаптировать его к реалиям жизни в обществе, но за красивыми словами не стояло ничего… И вот медведь говорил то, что снова заставляло надеяться.

Хоть на что-то.

— …Как он чувствует? — тихо спросила я, с замиранием сердца понимая, что через медведя, возможно, смогу понять хоть что-то о нашем лунном мальчике.

— Очень остро. Пацан очень привязан к тебе.

И все-таки слезы потекли, как бы я ни старалась сохранить покой.

Просто слышать это от того, кто смог почувствовать Эдю по-настоящему и куда сильнее нас, было чем-то волшебным и запредельным.

— Ты ведь даже не замечаешь этого, но он реагирует на твои эмоции. Только по-своему. Он все чувствует, но не умеет выражать их. Он не знает, что такое слезы. Не может кричать. Если ты взбудоражена или напугана, он тут же находит эту волну в себе и тоже начинает вести себя иначе. Наверняка с того времени, как на тебя напали, и с пацаном стало хуже.

Я тяжело сглотнула, потому что медведь говорил правду.

Не живя с нами до этого, не видя припадков Эди, он говорил о вещах, от которых у меня начинали шевелиться на затылке волосы.

— Когда ты ушла к бабке, он почувствовал, что тебя нет рядом. Это была не попытка сбежать. Он просто пошел за тобой. Видишь, сейчас ты относительно спокойна, и он спокоен. Он занимается тем, что ему интересно, и не волнуется.

Я даже не знала, что сказать.

Так и сидела, вытирая слезы и ощущая искру радости и невероятного умиротворения оттого, что услышала.

— Спасибо тебе… — прошептала я медведю, не решившись прикоснуться к нему, даже если хотелось обнять.

Искренне.

За то, что он подарил надежду настолько огромную, что казалось, будто я смогу взлететь.

— Хочешь, скажу тебе еще кое-что? — улыбка медведя была хитрой, но жутко интригующей, когда он в очередной раз повернул прут с мясом, снимая пальцами один из кусочков и посолив его. — Твой брат любит мясо.

— Только не смей!

Я дернулась, пытаясь перехватить руку медведя, но безуспешно, потому что он был не только сильнее, но и быстрее, почти моментально положив в рот Эди этот кусок.

— Мы отказались от мяса из-за него! После припадков!

Медведь не дал мне кинуться к брату, обхватив руками почти на лету и неожиданно прижимая к груди, отчего я оказалась сидящей у него на коленях с распахнутыми глазами, затылком ощущая, как он хмыкнул:

— Дай угадаю: вы долго варили это мясо, а потом крутили и давали ему без соли? Ты сама бы смогла полюбить такую еду?

Я ждала беды, напряженно застыв, потому что прожила с братом куда дольше медведя.

Только долгие минуты, танцующие на моих нервах, шли, а Эдя жевал этот кусочек индейки, не отрываясь от своего занятия и, казалось, не обращая никакого внимания на нас.

— Видишь, не произошло ничего страшного. Он просто узнал другой вкус еды, которая раньше казалась ему противной, — проговорил медведь, склоняясь так, что я ощутила всей спиной прикосновение его кожи ко мне даже через одежду, и шепнул мне в ухо хрипло и бархатно: — Как думаешь, его упрямая сестра сможет понять это же в отношении прикосновений?..