7 глава

— На сегодня ты уже сделал одно доброе дело. Я думаю, стоит на этом остановиться, чтобы не закружилась голова от собственного всемогущества, — пробормотала я, стараясь сделать это максимально лукаво, но, кажется, получилось не очень убедительно, потому что медведь хохотнул, но отпускать явно не собирался.— Ты сказал, что у меня есть время до утра, чтобы привыкнуть к новому статусу.

— Вот видишь, ты уже не сопротивляешься и не споришь на этот счет. Значит, все идет хорошо, — голос медведя и манера его речи походили на мурлыканье, что вкупе с его низким необычным голосом давало эффект сумасшедших мурашек по всему телу, начиная от шеи, где я ощущала его дыхание, и заканчивая пальцами на ногах.

—…Мне нужно время, — прошептала я, чувствуя, как он кивнул, но облегченно выдохнуть не получилось, когда он ответил:

— Пары дней будет достаточно.

— Мама приедет в конце недели. Она должна будет забрать Эдю в город на новый курс реабилитации. Я останусь дома одна, и…тогда никто не сможет узнать о тебе.

— О нас, Иля.

Медведь зашевелился, сжимая меня в руках и приподнимая для того, чтобы усадить теперь лицом к лицу. На собственные бедра, но не настолько близко, чтобы я могла ощутить его возбуждение. К счастью.

— Эдя увидит… — пробормотала я, испытывая жуткое смущение и стараясь найти хоть один повод, чтобы убраться подальше от самоуверенного медведя, на что он только криво улыбнулся, демонстративно смыкая свои ручищи за моей спиной.

— Пацан нашел себе нового друга и весь в нем.

Я выглянула поверх плеча медведя, чуть улыбнувшись, когда увидела, что Эдя откопал дождевого червяка и теперь с большим интересом рассматривал его, положив на свою ладонь.

— Уже не так страшно? — медведь взял мои ладони, положив их на собственную грудь, чутко реагируя на каждую мою эмоцию и пока не позволяя себе ничего лишнего, словно действительно приручал меня к себе. Медленно, верно, целенаправленно.

— Почему именно я?

Я не пыталась сопротивляться: наверное, действительно смирилась с тем, чего мне было не избежать, как бы ни хотела думать о близости.

— Если бы ты завалился в дом к тете Зине, то твоей женой стала бы она?

Медведь криво хмыкнул, отрицательно покачав головой.

— Ты бы убил ее после всего доброго, что она сделала?

— Да.

— Это очень жестоко.

— Такова жизнь, Иля.

Я долго молчала, глядя на собственные руки. На то, как они лежали на нем, впитывая жар и аромат его кожи. Они казались такими белыми по сравнению с его кожей, что сохранила ровный свет палящего летнего солнца, даже несмотря на болезнь и пытки.

Эта картина не казалась мне отталкивающей.

Только немного непривычной… Я все пыталась вспомнить, какой я была до того дня, когда познала все грани насилия.

Пыталась вспомнить, какой я была с парнями из поселка, которых тогда еще не опасалась.

Я улыбалась им? Была приветливой? Прикасалась к кому-то вот так, как сейчас к медведю?

Я ничего не помнила.

Знала только, что с того дня все мужчины приобрели черты лица того одного.

Мерзкого. Отвратительного. Самого ненавистного.

Видела ли я его в медведе?

Нет.

Он был не похож на всех мужчин, что мне доводилось видеть ранее за всю свою жизнь.

Слишком большой, слишком высокий, слишком внушительный, с этими выразительными глазами, чей взгляд пробирал до дрожи, даже если он не видел.

Я понимала, что рассматриваю медведя, но не отводила смущенно глаза в сторону, впервые делая это открыто, прямо и настолько близко.

Всматривалась в правильные черты его лица, в чувственную линию губ, в чуть прищуренные веселые глаза, где блестела искринками хитрость и невероятная томность.

Он был такой хищный и порочный на вид, но именно это к нему и влекло.

Словно к запретному плоду, вкусив который ты уже ни за что не сможешь позабыть его, а все прочее станет бледным и скучным.

— Ну и какой я, девочка?

— Красивый…— выдохнула я, говоря совершенно искренне, а он улыбнулся, сверкнув своими белыми крепкими клыками.

— Я мурчать умею. Хочешь проверить?

Я не знала, хотела ли я и было ли это правильно в данной ситуации, но ответить не успела, когда он положил свои ладони поверх моих и провел вдоль по своему торсу. А потом еще и еще.

Он действительно замурчал, словно большой и очень громкий кот, а я недоуменно улыбнулась, ощущая вибрацию в собственных ладонях, которые снова были прижаты к его груди.

Сейчас он выглядел иначе. Не так, как раньше.

Словно медведь на самом деле расслабился и больше не ждал беды. А я думала о ней все чаще и чаще, стараясь убедить себя в том, что я должна пойти на этот шаг и стать его ради собственного спасения и жизни брата.

— Ведь ты очень сильный, — проговорила я, продолжая совершенно бессовестно сидеть на коленях медведя, когда он откинулся назад, упираясь спиной в стену дома. — Ты без труда смог победить медведя в лесу, хотя он был уже взрослым. И сегодня выкинул за ворота взрослого и явно не самого легкого мужчину. Если к нам действительно придут тебе подобные, чтобы наказать, разве ты не победишь их?

Медведь тут же нахмурился, однако продолжал сидеть спокойно и вполне расслабленно.

Только мрачно хмыкнул в ответ:

— Видимо, ты сильно удивишься, когда увидишь меня в нормальном состоянии и в том виде, в котором я был всегда. Да и потом, ради сохранения тайны придет не один мне подобный. Их будет несколько. И они будут сильнее. У нас их называют Палачами.

Это звучало страшно.

И чтобы не думать о подобных вещах, я с интересом окинула его долгим оценивающим взглядом:

— Хочешь сказать, что ты можешь быть еще больше?

— Да. Как минимум вдвое. И твоя травоядная еда вовсе не способствует набору моего нормального веса.

Это было сказано без упрека и попыток задеть меня, но я не смогла удержаться, чтобы не съязвить в ответ:

— Ну, кажется, ты поправился уже настолько, что в состоянии сам добывать себе еду, которую посчитаешь нужным. Кстати, мясо не сгорело?..

Мы просидели на улице еще несколько часов.

Под ясным звездным небом без единого облака. Согретые жаром костра и окутанные ароматами домашней еды, которая была такая простая, но оттого еще более вкусная.

Медведь не пытался переубедить меня в том, чтобы я тоже начала есть мясо, раз это смог сделать мой брат, ради которого когда-то мы всей семьей перешли совершенно на иную еду.

И я была благодарна ему за эту деликатность, которую сложно было представить идущей от хищника и совершенного варвара.

А я с удовольствием жарила себе хлеб, делясь с медведем и псами, у которых неожиданно случился самый настоящий пир живота.

Эти часы были наполнены каким-то странным, пока необъяснимым для меня умиротворением.

Я его не чувствовала так долго, что почти позабыла.

Но сейчас мне было хорошо.

Эдя съел еще пару кусочков мяса и просто уснул прямо на земле возле костра, согретый нашими псами, что лежали с двух сторон. В непривычном для него месте, с непривычной едой. Но тихий и спокойный. Похожий на маленького ангела.

А я расспрашивала медведя о его мире, теперь стараясь понять его, оттого что он больше ничего не скрывал и говорил открыто обо всем.

— На тебя луна совсем не влияет? — я все-таки слезла с колен медведя, усевшись на землю рядом с братом и своими собаками, но смотрела на него почти все время с большим интересом, каждый раз отмечая, насколько подвижны его глаза в плане проявления эмоций. — Не становишься диким и неуправляемым?

Сейчас было полнолуние.

И если верить сказкам про оборотней, то это было не самое простое время.

Медведь только хмыкнул в ответ, доедая последнее мясо:

— Я всегда дикий и неуправляемый вне зависимости от луны.

— По тебе вроде и не скажешь.

Он чуть поджал губы, словно не знал, стоит ли говорить об этом, но в конце концов произнес мрачно и как-то даже вкрадчиво:

— Поверь, тебе лучше не знать меня во всей красе. Просто никогда не забывай, что я не человек, а хищник. Во мне сильнее разума кричат инстинкты. И я бываю недостаточно силен, чтобы вовремя противостоять им и не пойти на поводу.

Медведь говорил, как всегда, откровенно и прямо, но от этих слов становилось не по себе.

— Просто запомни навсегда одну вещь: не убегай от меня. Что бы я ни делал, как бы сильно ты ни боялась меня — никогда не смей бежать.

Я уже слышала это от него, но теперь понимала, что это очень важно.

— Почему нельзя бежать?..

Он поморщился и как-то весь напрягся, словно даже разговор об этом заставлял его потерять равновесие и ту расслабленность, с которой он сидел до этого.

— Меня возбуждают кровь, драка, страх и погоня. А если ты попытаешься убежать от меня в страхе, то…будет очень плохо.

— Что ты сделаешь, когда догонишь? — прошептала я, вдруг почувствовав, как холодеют мои руки, видя теперь, что в его глазах появились отблески огня, словно ад, который я не видела до этого момента.

— Тебе лучше не знать, девочка.

Больше медведь не хотел говорить об этом.

Затушил костер и сказал, что пора спать.

Он отнес Эдю в комнату, пока я мыла посуду, но, когда пришло время ложиться спать, и я достала его чистую подстилку, медведь только покачал головой, направляясь к выходу.

— Ты уходишь?

— Я вернусь утром.

И снова я видела, что он напряжен. Очень сильно.

Его тело было буквально натянуто, словно тетива перед пуском стрелы.

— Что-то случилось?

— Ничего из того, что могло бы быть страшным, — отозвался медведь и просто вышел, даже не оглянувшись, но оставляя меня со странным встревоженным чувством.

Ведь это я была проблемой, которая заставила его уйти в ночь?..

Впрочем, как бы там ни было, а я все-таки уснула.

Я думала, что проснусь рано и смогу придумать хороший по меркам медведя завтрак, чтобы таким образом отблагодарить его за вчерашний неожиданный ужин.

Но в итоге подскочила перепуганная и растерянная, когда в доме раздался грохот и низкое рычание, от которого сначала даже заложило уши.

Жаль, у меня не было нюха, как у медведя, чтобы определить, что происходит, а еще его силы и реакции, чтобы схватить ружье, которое в первую секунду моих неловких попыток схватить его просто рухнуло на пол, добавив общего шума в доме.

— Прости, что разбудил, — голос медведя наполнил весь первый этаж своим низким и завораживающим тембром, а мне захотелось облегченно выдохнуть.

Все было в порядке. Кажется.

Спустя пару секунд он появился передо мной не слишком довольный.

И с молотком в руках, отчего мои брови тут же взлетели вверх.

Это что еще такое?

Вчера — ужин, сегодня — добровольный ремонт?

Может, его раньше следовало выгнать, чтобы он стал таким покладистым и домовитым?

— Что происходит? — только и смогла выдавить я, поднимая с пола ружье, чтобы поставить его на место, и пока совершенно не понимая, что творил медведь.

— Твоя мама приехала. Я пытаюсь починить дверь, но не могу бить молотком на ощупь…

— Как приехала?!

— Молча. Взяла и приехала. Она еще в поселке.

Твою ж дивизию!..

Остатки сна просто смыло волной адреналина и паники.

Ведь мама должна была приехать только в конце недели!

— Как ты узнал, что это она?!

Если бы меня в этот момент ужалило роем диких пчел, эффект был бы и того меньше, и я совершенно не понимала мрачного спокойствия медведя, с которым он хмыкнул:

— По запаху. Он у вас очень похож.

Сомневаться в нюхе медведя не было ни одного шанса!

Он был идеален и совершенен, а значит, ошибки быть не могло.

Но первое, отчего заколотилось мое сердце, выдавая с потрохами, была вовсе не радость от скорой встречи с самым близким человеком на свете.

А то, что времени для моральной подготовки к близости с медведем оставалось меньше, чем я предполагала.

Черт!

— Не поможешь мне с этой чертовой дверью?

— Конечно! — очнулась я от собственных мыслей, от которых уже сейчас руки становились холодными, стараясь всячески отогнать их, потому что на данный момент нужно было скрыть все следы присутствия медведя в доме. И выглядеть как обычно, чтобы сохранить жизнь и нормальное психическое состояние мамы, оставив ее в неведении относительно существования таких, как медведь.

Было неожиданно, что он сам вызвался быстро приколотить дверь на место и снизить риск самого резонного из вопросов — КАК такое могло случиться,— потому что логичного ответа я бы дать не смогла.

— Точно не хочешь нас познакомить? — криво и задорно улыбнулся медведь, когда с горем пополам мы все-таки смогли сделать так, чтобы дверь выглядела как прежде, хоть и открывалась с большим трудом. — Ей все равно уже поведали последние слухи о том, что у ее дочери нарисовался муж.

Черт, черт, че-е-ерт!

Я взвыла вслух, слыша смех наглого медведя и от души заехав ему полотенцем по торсу, только легче от этого вовсе не стало.

— Что скажешь ей на этот счет?

— Придумаю что-нибудь! Главное, ты сам не показывайся ей на глаза!

Оставалось надеяться только на то, что благоразумие медведя возьмет верх, как происходило до этого, и он будет вести себя прилежно и очень тихо. В лесу!

— Я буду приносить тебе еду в лес, — попыталась я сгладить собственные слова, на что медведь только изогнул бровь, явно давая понять, что без моей еды ему будет даже лучше. — Захвати с собой аптечку, я буду выходить утром, пока мама не проснется, и делать тебе перевязки.

— Переживаешь за меня… — он не спрашивал. Говорил. Потому что знал наверняка, что я чувствовала, даже если я сама этого толком не понимала.

Но я отступила назад, когда он встал рядом слишком близко, нависая и буквально заглядывая в лицо.

— Не переживаю. Почему-то уверена, что в лесу тебе будет куда уютнее, чем в доме, — пробормотала я, застывая неловко и скованно, потому что медведь усмехнулся, не пытаясь переубедить меня, и склонился ниже, вдруг выдыхая своим мурчаще-бархатным голосом:

— Поцелуй меня. На прощание.

— Ну знаешь!.. Это уже чересчур! Какое прощание, если мы утром увид…

Меня оглушило и расплющило от неожиданности, когда медведь сделал это сам, не дожидаясь даже того, что я договорю!

Он просто опустил голову и прижался к моим губам своими, не пытаясь, к счастью, коснуться при этом еще и руками.

Потому что даже этого прикосновения хватило, чтобы меня тряхнуло.

И вовсе не от восторга.

Я просто шарахнулась назад, едва не завалившись на стену, а медведь сдержанно выдохнул, потому что рассчитывал не на такую реакцию, а теперь видел наверняка, что я не преувеличивала, когда говорила, что он буквально убьет меня своей близостью. Не физически. Морально.

— Мама уже близко, — проговорил он сдержанно, но довольно спокойно и просто вышел из дома, не сказав больше ничего.

***************************

Терпение и выдержка не относились к моим сильным качествам.

Я в принципе не знал, что они у меня есть, пока не столкнулся с этой гребаной ситуацией.

Немыслимее пары, чем мы, просто невозможно было представить.

Девочка, которая боится секса и мужчин.

И нечеловек, который от секса дуреет настолько, что способен убить и лишь потом опомниться.

Проще было убить ее...сделать это максимально быстро, чтобы не причинять боли. Подкрасться, чтобы она не испытывала страха.

Я, честно говоря, думал об этом некоторое время назад.

Даже прикидывал возможные варианты, потому что считал, что это будет куда гуманнее, чем заставлять ее делать то, отчего девчонку воротит всем ее существом.

Ходил вокруг ее дома кругами и как никогда ощущал себя хищником, место которому только в лесу, вдали от людей.

Прислушивался к ее эмоциям, в которых ощущал себя.

А ведь она действительно рассуждала о том, сможет ли переступить через себя…и понимала, что ничего не получится.

И я понимал.

Ощущал до нервной дрожи и понимал еще и то, что сам не смогу сдержаться.

Потому что хотел ее. Очень.

С той неистовой темной жаждой, которую способны испытывать только звери.

Она была моей добычей.

Той хрупкой невинной ланью, чьи огромные глаза так пленяют и завораживают.

Я врос в нее за эти дни.

Забрался ей под кожу.

Научился дышать ее эмоциями, отгоняя от себя все лишнее и сводящее с ума теми черными пятнами в моей голове, где я едва ли мог найти что-то хорошее.

Я цеплялся за нее, впервые познав то, с чем еще никогда не сталкивался, — тепло.

Искренность, которая была чужда людям.

Иля боялась меня, содрогалась всем телом от любого, даже самого мимолетного прикосновения.

Но она никогда не врала.

Она была искренна в каждом проявлении своих тонких и таких хрупких эмоций.

И этим заставила метаться в сомнении и искать выход из ситуации, в которую я попал, изначально думая, что все будет просто и кроваво. Как было всегда.

Я многое не помнил о себе, отчего в груди была дыра, а в мыслях полное месиво, но знал наверняка только одно: я никогда не был хорошим.

Никогда не был терпимым.

Я убивал. Много. Жестоко.

Убивал даже себе подобных. Без сожаления и оглядки.

Никогда не пытался никого понять и хотя бы задуматься над тем, был ли иной шанс для всех этих несчастных.

И вот я стоял и впервые понимал, что не хочу идти этой кровавой тропой.

Впервые я хотел поступить не как всегда.

Не так, как было проще.

Я отпустил себя и позволил дать один шанс в тот день, когда вышел из леса, услышав выстрел, и неожиданно понял, что девчонка рада видеть меня.

Действительно рада.

Нет, ее страх и скованность никуда не делись, но, когда ее сердце застучало чаще, а тело обдало жаром при виде меня, сомнения растаяли в этом жаре, показав мне путь, по которому я хочу пройти.

Я хотел, чтобы она была моя!

Чтобы стала женой зверя, потому что, несмотря на свой страх, она принимала меня таким, каким я был. Истинным. Без попытки сделать из меня человека.

И теперь нам предстояла долгая и мучительная дорога, времени на которую почти не оставалось.

В этой ситуации радовало только одно: Иля действительно смирилась и приняла эту мысль, принимая с благодарностью мои попытки приблизиться к ней, делая это максимально аккуратно.

Она не подозревала, насколько тяжело это давалось и мне — не причинить боль, не испугать ее сильнее, не схватить и вжать в себя, чтобы она ощутила сполна хищную страсть и мою звериную натуру.

Я пытался приучить ее к себе, подкрадываясь и завораживая.

Но и сам себя ломал, уча насильно выдержке и силе воли, чтобы не касаться так, как хотелось мне самому: до синяков и ссадин на ее теле, до дрожи в кончиках пальцев, когда сложно понять, тебе больно или приятно.

Хищник во мне рычал и рвался на свободу, разрывая в клочья выдержку и мои добрые намерения сделать все как нужно.

— Это сложнее, чем я думал, — рыкнул я себе под нос, растягиваясь на траве, чьи краски уже наверняка пожухли и ушли вместе с летом, оставляя лишь сухую подстилку, на которой, впрочем, мне было куда удобнее лежать, чем в доме на чистом постельном белье.

Я не ушел далеко.

Просто не смог это сделать, всем существом оставаясь рядом с ней, чтобы ощутить ее радость от встречи с матерью.

Ее эмоции были настолько сочными, что порой я забывал, что Иля сама человек.

Просто люди редко способны на сильные эмоции. Чистые эмоции. Без примеси едкой зависти, злорадства, скрытой ярости за то, что кому-то дается больше, чем ему.

За это я не любил людей.

Они оставались лживыми и ненастоящими даже наедине с собой, всегда играя роли, которые им были выгодны в той или иной ситуации.

Иля была другой.

Я не знал, была ли она такой до изнасилования или это страх стер все лживые эмоции, за которыми обычно прятались люди, стараясь казаться лучше, чем они были.

Главное, что то, какой она встретилась мне, было идеальным для моего звериного восприятия.

Дьявол, у меня было полно проблем, но я продолжал лежать в лесу и прислушиваться к тому, что происходило в доме.

А ведь мог подняться и попробовать найти себе подобных, чтобы понять много вещей, которые на данный момент меня совершенно не радовали.

Начать хотя бы с того, что, с большой вероятностью, я был предателем…

Тем, кто пошел против своего звериного рода.

И это было тяжело осознавать. Омерзительно. Но сны, которые я видел каждую ночь с тех пор, как сбежал из лаборатории, возникали в моей голове не просто так.

Я верил, чувствовал нутром, что это были не просто мои мысли, а куски воспоминаний, которые провалились куда-то очень глубоко, но не ушли во мрак совсем и безвозвратно.

В них было много смертей.

Очень много.

Я убивал людей, что не было новостью.

И я убивал себе подобных, видя их распахнутые от удивления и неверия глаза. В те моменты своих снов я был полон ярости и желания отомстить. Желания наказать кого-то через эти смерти. Унизить его и причинить боль.

Кем он был? Я не знал. Не мог вспомнить, как бы ни мучил свой поломанный мозг.

Когда пытался углубиться в эти мысли, головная боль становилась просто невыносимой, пульсируя в висках и затылке и открывая доступ для всех ненавистных запахов и ощущений, от которых я отгораживался все это время.

Иногда я мечтал о том, чтобы погрузиться в полнейшую тишину, чтобы поблизости не было ни одной живой души и я смог бы блаженно закрыть глаза и расслабиться. Впервые за чертовски долгое изматывающее время.

А еще во снах я слышал голос.

Не тот, который я помнил из лаборатории.

И не тот, который вывел меня в лес, не дав умереть.

Он пел. Сказания о нашем роде. О великом, свирепом, но справедливом Праотце.

Пел так, что я просыпался и не мог дышать.

Этот голос был мне дорог, даже если я не мог вспомнить, кому он принадлежит.

Он был жив? Или моим далеким воспоминанием, которое оказалось настолько сильным, что раз за разом я слышал его?

Когда восстановлю силы и отправлюсь дальше в поисках ответов на свои бесконечные вопросы, я смогу найти его?

Теперь я знал наверняка, что меня могут искать не только люди из лабораторий и та бравая братия, которой я был для чего-то нужен, но и Берсерки. Чтобы убить за предательство.

Я не мог понять, что могло случиться, чтобы я пришел к людям и сдался им. Что могло заставить меня пойти против себе подобных.

Но, видимо, теперь это уже было не важно.

— …Весь поселок гудит о твоем якобы муже, Иль!

Мне не нужно было даже напрягать слух, чтобы услышать голос матери девушки, и теперь я заинтересованно усмехнулся, приподнимаясь на локтях, и повел носом в сторону дома, чтобы сполна ощутить, как саму Илю тут же бросило в жар. А я улыбнулся.

Врать она не умеет.

Интересно, как будет выкручиваться?

Что ответить, она нашлась не сразу, и я остро ощущал ее смущение, стыд, а еще то, что пока не мог передать словами.

Что-то похожее на трепет.

Его невесомую и едва уловимую тень.

Но даже это отозвалось в моем теле моментальным возбуждением и жаждой касаний к ней.

— А то ты не знаешь всех поселковых, мама, — в конце концов ответила Иля, но я был почти уверен, что в этот момент она не смотрела в глаза матери, а изображала самую активную деятельность на кухне. — Чего только они о нас ни выдумывают! И ладно бы что-то хорошее. Хоть раз бы.

Ее мать в ответ только протяжно и тяжело вздохнула.

Она поверила.

И ведь Иля не солгала. Почти. Просто ушла от прямого ответа на поставленный вопрос — и только.

— Держись, любимая моя. Скоро папа вернется, и никто не посмеет даже косо посмотреть в нашу сторону, не то, что что-то сказать!

Я знал, что они обнялись и не сразу смогли отойти друг от друга. Чувствовал их беспомощность и то, как отчаянно они боролись и стояли против всех людей и этих обстоятельств, на самом деле став друг для друга необходимой поддержкой и опорой.

Они были хрупкими. И сильными одновременно.

Их ненавидели в поселке за то, что завидовали. И хотели. Считали высокомерными и слишком заносчивыми лишь по той причине, что они обе слишком отличались от всех жителей поселка.

Признаюсь, что даже я задался вопросом, каким образом родители Или попали в эту глушь и почему остались здесь, не стремясь вернуться в город. Ведь даже по тому, как говорила ее мать, становилось ясно, что она образованная и очень интеллигентная женщина.

Свою хрупкую, невесомую натуру Иля унаследовала от матери.

Она продолжала что-то говорить о своей работе, о людях в поселке, а я снова улыбнулся. Широко и хищно. Потому что Иля не могла сконцентрироваться на словах матери.

Она продолжала думать обо мне.

О том, через что нам предстоит пройти вдвоем.

И я знал, что скажу ей правду — мне тоже будет нелегко. Мы будем бороться вместе за то, чтобы ее жизнь и жизнь ее брата остались неприкосновенны.

Теперь эта идея пленила меня.

Забрала все мысли, заставляя нервно рыскать по лесу, чтобы просто успокоиться.

Я сам мог найти себе еду, что было куда удобнее и избавляло девушку от неловких попыток приготовить то, что мне понравится. Едва ли она до конца понимала, что я ем только живую, еще сопротивляющуюся плоть тех, кто был слабее меня и не смог убежать.

Морковка и фасоль — это, конечно, прекрасно. Но лишь как дополнение к основному сугубо мясному блюду.

За прошедшие дни, которые я провел вне дома, я успел неплохо перекусить и чувствовал, что, несмотря на швы и раны, сила начинает медленно, но верно возвращаться ко мне.

А вместе с ней усиливаются все ощущения и нарастающая во мне чувствительность ко всему, что происходило за много сотен километров от меня.

…И кошмары становятся все более объемными и реальными.

Просыпаясь в липком поту, я мог ощущать даже аромат крови во рту, словно на самом деле кому-то перегрызал глотку. Я чувствовал ауру страха и паники, которую впитывал в себя буквально кожей, упиваясь этим и возбуждаясь.

Еще до рассвета я нашел неглубокую речку, чье устье находилось поодаль, и тщательно вымылся, с блаженством погружаясь в привычную мне дикую стихию, частью которой был всегда.

Я смывал с себя кровь, оставленную после завтрака, и тяжелые мысли, сделав это как раз вовремя, потому что ощутил, что Иля проснулась и вышла из дома. В поисках меня.

Сдержала обещание.

Выбралась, пока мама еще спала, и несла с собой аптечку, заставив меня чувствовать себя очень странно, но, черт побери, это чувство было приятным — знать, что о тебе заботятся, каким бы ужасным ты ни был для всего мира. И непонятным для нее самой.

— Я здесь, девочка, — отозвался я, выходя на берег реки, и неторопливо опустился на какую-то корягу, чутко и жадно улавливая ее аромат и каждую грань хрупких дрожащих эмоций, где теперь мог отчетливо уследить трепет.

Тот самый, что появился совсем недавно.

Его никак нельзя было спугнуть, потому что даже я понимал, насколько это важно в нашей непростой истории.

Иля была взволнована предстоящей встречей со мной.

И смущена, что тоже было неплохим знаком.

По крайней мере, она шла ко мне в лес без страха за свою неприкосновенность, а значит, доверяла.

— Как прошла ночь?.. — девушка скованно остановилась напротив меня, рассматривая быстро и пользуясь тем, что я не мог видеть ее взгляда. Но ощущал всеми обостренными нервными окончаниями, едва сдержав мурчание, когда она запнулась на моем возбуждении и, конечно же, сразу покраснела, отчего аромат ее тела стал более сладким и насыщенным.

Нет, я не снимал штаны. Только из-за нее.

Но сейчас они прилипли и облепили тело, никак не помогая скрыть то, что могло ее испугать.

— Быстро, — ответил я и старался не показывать, насколько мне льстило ее внимание, хотя тело само все прекрасно показывало без лишних слов и эмоций. — А ты? Не могла уснуть, думая обо мне?

В точку.

Иля покраснела еще сильнее и в какой-то момент даже вспыхнула от явной злости, что я раскусил ее так быстро. Но потом снова накатила огромная растерянность в первую очередь оттого, что все это было правдой. Она действительно думала обо мне.

— Вот. Держи. Твой любимый чай.

Она осторожно коснулась моей руки, вкладывая теплый термос, и вздрогнула, когда я провел кончиками пальцев по тыльной стороне ее ладони.

— Вспоминала наш первый поцелуй?

И снова внутри нее поднялась самая настоящая буря, потому что она не хотела, чтобы я знал о ее мыслях. И тем более спрашивал так нагло и открыто.

— Тебе было страшно и непривычно. Но не было неприятно, верно?

— Если ты будешь говорить об этом, то мне лучше сразу уйти!

Я улыбнулся, потому что Иля злилась и под этой злостью старалась спрятать свои мысли и новые эмоции, которые она отвергала и боялась, потому что почувствовала впервые.

— Я тоже думал о тебе, девочка.

— Медведь!

Ее возмущенный возглас заставил меня рассмеяться, а еще признаться себе в том, что все это я тоже переживал впервые в своей жизни.

Все мои предыдущие «отношения» с женщинами заключались в одном простом и незамысловатом акте.

Я трахался и забывал о них.

Не важно, оставались ли они после этого живы или умирали.

Едва ли я с кем-то мог нормально общаться при моем ненавистном отношении к людям в целом.

— Поворачивайся! МОЛЧА! Посмотрю твои раны…

Она привыкнет.

И будет говорить о том, что чувствует, открыто и не смущаясь.

Но не сразу. Не сейчас.

Поэтому я все-таки прилежно перекинул ноги через корягу, садясь так, как она просила, и потягивая горячий ароматный чай с медом, чтобы не смущать ее еще сильнее.

Иля хмурилась, когда открывала аптечку, поставив ее рядом со мной на корягу.

Думаю, даже кусала губы, рассматривая мою спину.

— Все так плохо?

— Напротив. Я бы сказала, что стало куда лучше, причем за каких-то пару дней.

— Тогда что не так?

— Пытаюсь понять, что стало причиной таких резких перемен.

— Мясо, — хохотнул я, на что девушка только фыркнула, а я добавил, чуть пожимая плечами: — Лес — это мой дом. Здесь мне не может быть плохо.

— Выходит, что тебя изначально можно было оставить в лесу и все само бы прошло… — пробормотала Иля, не спрашивая, а, скорее, делясь своими мыслями. И я понимал, к чему она клонит, когда девушка замолчала, прикасаясь ко мне для ежедневной обработки ран.

— Я бы умер, если бы ты не помогла.

Она кивнула, не пытаясь спорить, но теперь в ее душу закралось сомнение.

— Скажи это, иначе будешь и дальше мучиться от неизвестности.

Иля решилась не сразу, и снова было удивительным ощущать в ней то, что девушка боялась задеть меня своими словами.

Боялась обидеть и ранить, не понимая, что сделать это практически невозможно, потому что я вырос на правде, какой бы жестокой она ни была.

— Если тебе стало лучше, то ты можешь просто уйти…и ведь ничего не будет?

— Ты готова рискнуть своей жизнью и жизнью твоего брата, чтобы проверить это? — мне было действительно жаль, что приходилось говорить эту правду девушке, разбивая в который раз надежду на то, что большая беда может пройти стороной. — Я могу уйти, но мой запах останется в доме. И он приведет Палачей.

Иля дрогнула. И правильно сделала. Потому что эти создания были почти мифическими существами, но они были такими же реальными, как я. И убивали, умело находя тех, кто поделился тайной существования Берсерков.

Никто точно не знал, как именно они делают это.

Никто не знал, как именно они находят таких Беров и людей среди миллиардов жителей.

Но факт оставался фактом.

Видел ли я их сам? Не знаю… Эту часть своей жизни я не помнил. Но моя вера не могла обмануть меня. Потому что Беры никогда не врут. Особенно сами себе.

— А если на мне будет твой запах, то ты сможешь уйти, но мы при этом останемся с Эдей живы?

— Да.

Иля снова задумалась. Механически совершала свои действия, но мыслями была далеко.

А я прислушивался к ней и понимал, что мои попытки приручить ее дают первые плоды.

Пусть еще робкие и едва заметные, но все же.

Она действительно смирилась с тем, что ждало нас как пару, и теперь, кажется, относилась куда спокойнее, чем в первый день.

Думаю, в каком-то смысле она даже готовилась к этому морально, стараясь уговорить себя, что так нужно. И была в этом права.

— Чтобы ты знала: мне тоже будет это нелегко, но…по-своему, — проговорил я, делая это как всегда начистоту и тут же ощущая всплеск эмоций от девушки.

— Это как?

Нет, про маниакальную жажду до женского тела и проблемы с выдержкой ей не следовало знать. По крайней мере, на данном этапе наших робких и странно зарождающихся отношений.

— Я потом тебе расскажу.

Иля кивнула и некоторое время молчала, прежде чем выдохнула с дрожью:

— Мама с Эдей уедут через два дня…

Ей тяжело дались эти, казалось бы, простые слова. И снова в моей душе проснулось восхищение тем, что девушка не юлила и не пыталась соврать.

Редкое золотое качество людей, которое уже почти не встречалось мне.

Да будет так.

Я кивнул в ответ, потому что, чтобы ни сказал сейчас, все было бы лишним, но тело неожиданно напряглось и буквально вспыхнуло от неконтролируемой и совершенно дикой волны возбуждения, когда Иля вдруг провела кончиками пальцев между лопатками, прошептав:

— Надо же. Почти зажило.

Черт, меня словно контузило!

От нахлынувших неожиданно эмоций я не сразу понял, что именно сказала девушка.

Ведь это было обычное, ничего в себе не несущее прикосновение, а у меня поплыл мозг так, что я не смог сдержать вырвавшегося утробного рычания, стараясь приглушить его в последний момент, но совершенно безуспешно.

И это хорошо, что я сидел к ней спиной, потому что сейчас не был уверен в том, что не кинулся бы на нее.

Я тяжело сглотнул, на секунду закрывая глаза, отчего в уже привычной темноте поплыли яркие круги — отголоски адского желания в моей огненной звериной крови.

Чем сильнее я становился, тем сложнее получалось контролировать себя.

— Что ты сказала? — прохрипел я, покашляв, чтобы не так сильно привлекать внимание к своему явно изменившемуся голосу, к счастью ощутив, что Иля не отступила назад от меня в страхе. Но руку все-таки убрала.

— Шрамы на спине в виде рисунка. Они почти зажили.

— Какого рисунка?

То, что на спине были раны, я хорошо чувствовал. Но пока не понимал, о каком рисунке могла идти речь.

— Что там?

— Это похоже на клеймо, — в конце концов отозвалась девушка, а я нахмурился. — Когда ты только появился на пороге, рана была свежая и сложно было понять очертания, но сейчас все выглядит более ясным.

— И на что это похоже?

— На череп с какими-то отростками. Словно из него выползают змеи или какие-то щупальца…

Бред какой-то.

Кто-то развлекался в лаборатории?

— Ты можешь показать мне?

— Но как?..

— Обведи контур пальцами.

Это было опасно. Прикосновения Или сейчас только подливали масла и в без того полыхающий огонь. Но я должен был понять. Должен был почувствовать это клеймо, боли от которого уже не было.

Девушка решилась не сразу.

Но когда прикоснулась к коже, по моему телу прошла дрожь, а она задержала дыхание, тихо выдохнув:

— …Руки холодные? Ты весь покрылся мурашками.

Я даже ответить не смог. Только покачал головой, снова зачем-то закрывая глаза и пытаясь приучить своего внутреннего зверя не пугать ее и не показываться сразу.

У нас не было права на ошибку.

Если не получится с первого раза, то второго уже просто не будет.