Глава 21

Тишка сошел с ума. Иначе я и объяснить не могла его поведение — он бросался из крайности в крайность и орал на меня по сто раз на дню. Перепады его настроения могли бы напугать любого здравомыслящего человека.

Выйти за него замуж и остаться с этим сумасшедшим навсегда?!

Я чувствовала, что лучше умру. Но не останусь в доме больше недели. Да лучше сгорю в огне, чем двинусь сама после всех его претензий!

Время тянулось медленно.

Из-за магии, которой Тишка окутал дом, у меня болела голова. Постоянно. С утра до вечера я страдала из-за невыносимых болей. Тимофей пытался вылечить меня своим огнем, но сделалось еще хуже.

— Я не выношу быть взаперти, — догадалась я. — Отпусти меня, пожалуйста!

Естественно, он наорал. А потом приказал мне успокоиться и ушел из дома.

Очень смешно. «Успокойся — и голова пройдет!»

Я стала его пленницей. Была заперта в доме и не могла его покинуть. Тишка постелил себе на полу одеяло и спал на кухне у печки, как кот. Я же занимала единственную огромную комнату — здесь была нехитрая обстановка, схожая с домом тети Светы — раскладной диван, стол, стулья. Телевизор на выщербленной тумбочке, два стеллажа книг. Вот из-за книг я и не сошла с ума от заточения. Всё время читала и старалась воспринимать эту неделю как передышку.

Да, у меня болит голова. Да, я не могу выйти из дома — вышивка на моем сарафане нагревалась каждый раз, стоило только подойти к порогу. Тишка подстраховался.

Но хотя бы не приставал. Не покушался на мою честь, лишь только смотрел своими черными глазами и поджимал недовольно губы.

Я не понимала, какого лешего он выбрал меня. Почему не захотел жениться на Алине или Полине.

Ответ пришел с той стороны, откуда не ждали. Как-то раз Тишка ушел по делам — а отлучался он часто, всё-таки помогал медведям своей огненной магией, и ко мне вышел домовой. Тот самый вредный круглый старичок, что передразнивал меня из-за двери.

— Здорова будь, ведьма! — домовой был не таким пушистым, как мой. Скорее даже облезлым, с проплешинами. — Что глаза вылупила? Поговорить пришел.

И он уселся на полу посреди комнаты. Я отложила книгу про мушкетеров, которую читала со скуки, и встала.

— Не слишком-то ты вежливый, — парировала я, разглядывая нового знакомца.

— Так ведь у хозяйки нахватался, — мне показалось, или домовой смутился? — Мы существа подневольные — как к нам, так и мы…

— Мать Тимофея была ведьмой? — догадалась я. — Так вот почему его так заклинило! Только я и всё. И ведь не чувствую от него никакой любви. Блажь какая-то!.. А может, и неспособен он вовсе любить…

Я попыталась вспомнить, что рассказывал Мирон о родителях Тишки. Между ними искры летели? Любовь необыкновенная была… И он так же хочет. Да-да, что-то такое вспоминается…

— Да, была сильной ведьмой. Вот только ничего не получилось, сгинула она раньше времени, когда Тимофейчику и пятнадцати годков не было… — проговорил домовой и замолчал.

— Что-что не получилось? — мне показалось, что я нащупываю важную нить. Стоит только потянуть, и все тайные мотивы раскроются. — О чем ты говоришь?

— Возродить былую кровь они хотели. Медвежью. Медведевы когда-то были зверями.

— Оборотнями, что ли?

— Да. Слово новое, не люблю его, — кхекнул домовой. — Говорят, сильнее мага-зверя существа и быть не может. Но в нашем поселке таких не водится: либо рождается маг, либо зверь.

— То есть Медведев хочет стать… медведем? — ужаснулась я. — Но зачем? Он и так считается чуть ли не самым главным в деревне. Вон, Макса чуть не прикончил!..

— Медведевы были медведями. Сначала. И маги рождались в других семьях. А потом они ушли. А Медведевы остались. И стали вырождаться… Хозяин скучает, хочет вернуть звериный облик…

Да уж. Картина вырисовывалась не слишком приятной.

— Ну, допустим, мечтает он превращаться в медведя… Но чем ему могу помочь я как ведьма? Ритуалов не знаю, превращать никого не умею…

— У хозяина есть позабытый ритуал, как возродить зверя.

— И что, это так легко? — сощурилась я. — Взмахнул руками и стал медведем?

— Мать Тимофея не смогла, — коротко ответил домовой.

И вот тогда я похолодела. Меня охватило стойкое ощущение, что меня тащат на заклание, и живой вырваться не получится.

— Постой-постой, давай мыслить логически: если у нее не получилось, то почему должно получиться у меня? — я нервно взмахнула руками и стукнулась левой кистью о полку. Поморщилась от прострелившей боли и пояснила: — Ведь я совсем неопытная ведьма. Неужели Тишка не понимает?

— Понимает. Поэтому и взял у лешего другой ритуал.

— Другой? — в душу закралось неприятное чувство — что еще немного, и я полечу в пропасть. И не выберусь оттуда никогда! — И что, леший так просто поделился? Откуда он вообще знает такие ритуалы? Он мог обмануть.

— Леший видел, как возрождалась кровь мага в предке хозяина, — со значением сказал домовой. — И ритуал чистый, его брал не сам хозяин. Леший бы не дал. Недолюбливает он хозяина… Ритуал взял его друг…

Перед моим внутренним взором появился Мирон. Как он стоит с горшочком на опушке леса и кого-то ждет. Как волнуется и не хочет говорить со мной, мол, некогда… Неужели он ждал тогда лешего?

— А за ритуал надо подносить подарок… — медленно произнесла я и вперила взгляд в домового. — Так ведь?

— Так. А говоришь, ведьма бестолковая. Нее… Хозяин знает, кто силу имеет… Видишь суть самую вещей! — одобрительно крякнул он.

— Ну да, суть… Лучше бы не видела, — расстроенно прошептала я и сползла на пол. Закрыла лицо руками и прошептала: — Пропала я… Пропала!

К счастью, Тишка пока ни о каких ритуалах речь не заводил. Лишь ходил да зыркал своим недовольными глазами. Еду готовил сам, прибираться в доме — приказывал мне. И постоянно рассказывал какую-то чушь: как Мирон счастлив со своей Полиной, как Макс снова подбивает клинья к Алине и думать забыл обо мне…

Я рассеянно кивала и желала ему свалиться в тартарары.

Ритуал, о котором рассказал домовой, висел над моей головой дамокловым мечом. Я не могла не думать о нем. Вот и думала… всё время.

И если бы у меня не было отдушины из книг, я бы точно сошла с ума от бесконечного ожидания и чувства опасности. Но… у меня было место, вернее, время, когда я могла расслабиться и подумать о чем-то еще.

Каждую ночь мне снился белый медведь. Нанук приходил то в человеческом обличии, то в медвежьем. Иногда мы не общались — после предложения выбраться в лес, так и не встретив меня на поляне, Нанук подумал, что я нарочно не пришла, и обиделся.

В ту ночь мне приснился сон, будто я лечу над лесом и вижу, как он бежит в обличье медведя. 

Мне хотелось плакать, рыдать навзрыд — такие сильные эмоции захлестнули меня. Ведь Нанук уходил. Безвозвратно. И уносил вместе с собою что-то важное. То, что я не могла понять, не могла выразить словами. То, чем очень дорожила. И это давило на меня так сильно, что я тянулась к нему всей душой. Тянулась и надеялась, что он поймет и вернется.

Но леса сменялись полями, речки — озерами, а потом и вовсе стало холодно.

Я поняла это во сне — он шел на север. Возвращался домой?

Но… зачем?

Так я и проснулась с этим немым вопросом: «Зачем?!». И если раньше мои сны наполовину стирались в памяти, то теперь я помнила всё детально. Как будто посмотрела кино. Или… это было взаправду.

Еще одна магическая особенность. Только жаль, что полученная в таких грустных обстоятельствах.

Мне очень хотелось увидеть Нанука. Очень. И поговорить с ним начистоту. Я даже была готова признаться в своей симпатии, только бы понять, нравлюсь ли ему я.

Это было очень важно. Ведь если он относится ко мне по-дружески, то… вроде как и тянуться к нему нет смысла. Верно?

Ох, как же это было сложно. Ни позвонить никому, ни спросить совета. Переваривать свои сомнения и чувства внутри самой себя и не знать, что же делать. Ведь он далеко. Уже далеко. И не вернется.

А эта связь через сон — ну смешно же. Она ненастоящая. И может оборваться в любой момент.

…Целый день мне было плохо, и я провалялась в кровати.

Тишка пытался добиться, что случилось, поговорить по душам, но… неожиданно я снова смогла послать в него искры. Целый сноп искр упал на бревенчатый пол и чудом не спалил дом.

— Сумасшедшая! — с негодованием произнес «мой жених» и потушил огонь. С ним он обращался умело. И нежно. Не то что со мной. — Что ж ты медведей не распугала, раз умеешь колдовать?

Я не стала поддаваться на провокацию и отвернулась к стенке. Пусть думает, что хочет. Я сама не понимаю, почему не смогла дать отпор Максиму. Ведь пробовала. Но не вышло. Зато смогла пустить искры в Медведева. Неужели дело в том, что он, как и Дмитрий — не медведь? И отбиваться я могу только от чужаков и простых людей?

После этой мысли мне стало реально жутко. То есть, если я правильно догадалась, моя магия не действует против медведей. Я, как назначенная судьбой медвежья невеста — теперь уже в этом не было никаких сомнений, не могла противиться своей судьбе. И должна была выйти замуж за медведя!

А Тишка всё не уходил, стоял над душой.

— Не хочешь со мной разговаривать? — правильно понял он. — Зря кочевряжишься. До Ивана Купалы осталось два дня. И уж не беспокойся, я сделаю всё, чтобы ты произнесла мое имя. Только мое и ничье больше.

Я молчала. Уткнулась лицом в подушку и больше всего на свете желала услышать, как Медведев проваливается сквозь пол.

Пусть бы уже сгинул куда-нибудь. Пусть бы уже отстал, раз и навсегда.

Но с Медведевым ничего не случалось. Да, он злился и уходил из дома. Шлялся где-то. Потом приходил уставший и еще более злой. Ругался на меня, на себя, что влюбился в такую мерзкую ведьму, а потом костерил всех подряд.

Больше всего доставалось его предкам, которые не сохранили нужный дар.

— Я — Медведев. Медведев и… не медведь! Не медведь, мать вашу! — возмущался он и налегал на темно-зеленый отвар, который доставал из какого-то секретного места.

Огромная бутыль литров на пять водружалась на стол в комнате. Медведев как будто специально издевался надо мной — ставил так, чтобы было видно. И пил. Приговаривал всякий бред, что отвар для силы и выносливости, и что без него он бы давно уже надругался над несмышленой глупой стервой.

Запах стоял горький, спиртовой и разносился на весь дом. Было противно. Даже домовой прятался и не отсвечивал.

Если Тишка хотел меня напугать и сделать шелковой, то его план провалился. Кроме чувства брезгливости эти попойки у меня ничего не вызывали.

Раз не пристал до сих пор, то и дальше будет ругаться, но пальцем не тронет.

Видимо, это обязательное условие помолвки.

Что ж, мне только и оставалось, как набраться терпения и ждать.

Я лежала в кровати, отказывалась от еды, пусть мелко, но действенно выводя его из себя, и гадала, как разрулить ситуацию. Предложить все деньги мира дяде Ване, чтобы отвез меня на станцию? Убедить председательшу, что лучше спрыгну со скалы, чем пойду замуж за Медведева?

Я очень надеялась, что озарение снизойдет на меня, и я найду верный выход.

Но оно не снисходило. И я в бессилии кусала губы…

В ночь перед Иваном Купалой мне снова приснился Нанук.

На этот раз он был в человеческом обличии и сидел за низеньким деревянным столиком. На полу. Комната, в которой он находился, выглядела странно — украшенная темно-синими тканями, она больше напоминала нору. Или юрту? Неужели Нанук вернулся домой?

Я беззвучно взвыла.

Всё. Больше мы с ним не увидимся.

Одежда на нем была совершенно другой — вместо бордовой туники в этот раз была белая рубаха с замысловатой золотой вышивкой. Волосы убраны в низкий хвост, а на лбу повязана золотая повязка.

Выглядел он нарядно, даже празднично, будто собирался участвовать в неком празднестве или ритуале.

Напротив него, так же на полу, сидела одетая в белые льняные одежды пожилая, но очень красивая женщина.  Ее лицо было испещрено морщинами, кожа высохла из-за постоянно ветреной погоды, но голубые глаза мерцали  ярко и молодо, словно два чистейших горных озера. Ей могло быть как сорок, так и сто сорок лет. Мудрость этой женщины вызывала уважение. И страх.

Нанук был очень похож на свою мать. Только глаза у него были карими, а движения порывистыми. Он пододвинул блюдо с сушеной клюквой поближе к себе и взял горсть ягод. Закинул в рот одним махом и сжевал, без единой улыбки.

Мать Нанука разливала горячий чай в крошечные деревянные стопочки и о чем-то рассказывала.

Я не слышала ее речь. Не слышала, что ответил ей Нанук. Как будто над юртой кто-то поставил заслон от подслушивания.

Я снова испытала чувство горечи и утраты. Нанук далеко, и в целом мире нет больше человека, с которым я бы так сильно хотела увидеться. Меня тянуло к нему. И я даже во сне не понимала, с чего. Почему именно он? Ну не из-за его же прекрасного мужественного лица. Так ведь? Мы виделись несколько раз. Так мало. И большей частью во сне.

Да ведь в реале он мог быть совсем другим!

С раздражающими привычками. С непонятными целями и желаниями.

Но меня это не пугало. Нет. Я чувствовала внутреннюю уверенность, что мы бы справились. И с привычками, и с целями и даже желаниями. Вместе. Если бы мы могли быть вместе!

Не успела я подумать об этом и удивиться — ведь, кажется, я догадалась, что так сильно меня гнетет и мучает в последнее время, как юрту ощутимо тряхнуло.

Как будто проснулось древнее колдовство.

Я перевела взгляд на женщину и еще больше удивилась, заметив, что она смотрит прямо на меня. А ведь я вишу в воздухе не над ее сыном, а в стороне.

Но стоило мне встретиться с ней взглядом, как в ту же секунду она отвела свой.

— Так вот, сын мой… — продолжила она.

Я чуть не вскрикнула от изумления! Я слышу их речь. Слышу!

Невероятно!

И мне почему-то кажется, что всё это произошло с разрешения матери Нанука. Да, определенно, она сама и сняла этот заслон.

— …Горнук настроен решительно. Ты сам знаешь, как далеко он пойдет. Это навредит не только ему, но и всем нам. Мы зависимы от его решения… Ты знаешь.

— Знаю, — кивнул Нанук, — и мое мнение не изменилось. Я не буду этого делать и завтра ухожу.

— Так скоро? Уже?.. Звала я тебя вернуться и пожить с нами. Остаться насовсем! — женщина расстроилась. — Неужели тебе нравится бегать от самого себя, от своей судьбы? Неужели я воспитала труса?

По лицу Нанука пронеслась целая гамма чувств. Он возмущения до стыда и покорности.

— Я не бегаю, — ровно ответил он, — я познаю мир. Мне многое нужно понять и решить для себя прежде, чем бросать вызов Горнуку.

— Он женится и наплодит детей. И ты не станешь главой клана. Никогда! — покачала головой мать. — Ты не посмеешь убить его сына и его жену. Ты смиришься с этим и будешь снова изгнанником.

— Мать!..

— Молчи. Я думала, ты вернулся навсегда… — с горечью произнесла женщина. — Я, гордая Нинэ, просила Силъю, просила Седну послать тебе мудрость, послать тебе силу вынести испытание. Я так ждала знака судьбы!.. Так мечтала, что ты вернешься и воздашь сполна Горнуку. Все знают, он убийца. Он недостоин жить...

— Мать!.. — Нанук снова поклонился: — Не будем говорить за спиной, это недостойно. Я пришел по твоему зову. И рад видеть тебя в добром здравии.

— Нанук! — было видно, что совладать с эмоциями Нинэ было непросто. — После смерти твоего отца мое здоровье пошатнулось. Моя жизнь потеряла краски. Моя боль поселилась в сердце. Один ты даешь силы жить…

— Мать?

— Твой побег пошатнул еще сильнее… Я слабею. И хочу туда, к твоему отцу.

— Прости, мать, что оставил тебя одну, — Нанук побледнел, — но иначе я не мог поступить… Я должен был разобраться с собой.

— Все знают, и ты знаешь, что Горнук убил твоего отца. Скинул с обрыва. Да, нет свидетелей, нет следов. Но ты знаешь, и я знаю! Нет больше молодых мужей, всех растаскала судьба. Иные женаты, в летах. Мой муж ушел слишком рано… Старцы ни за что не поставили бы Горнука главой, но ты ушел. И знак силы остался висеть в воздухе. Даже шаман сказал…

— Довольно, мать. Я понял. И отказываюсь снова… Спасибо за еду.

Нинэ помолчала, вглядываясь в него и словно бы силясь что-то понять.

— Перед смертью мне было бы спокойнее узнать, что мой сын женат, любим и уважаем. Что он занимает положенное ему по праву рождения место и живет в клане.

— Я не убийца. Ты знаешь, — Нанук отставил деревянную стопочку и поклонился.  — Спасибо за разговор, мать. Мне пора.

— Будь сильным! — крикнула она ему напоследок, а потом меня словно бы затащило в водоворот. Невидимая сила захватила меня и куда-то понесла. Потом был сильный щелчок, и я проснулась.

Тишка похрапывал на кухне. А у меня в ногах сидел Тишкин домовой и плакал. Я хотела было спросить, что случилось и почему он плачет. Но тот лишь махнул рукой и исчез.

Вот так и началось утро в день Ивана Купалы.