Глава 13
Поздно вечером, когда имя Люосории Диннары с восемью штрафными и пятнадцатью призовыми баллами было внесено под номером один в списки официально поступивших на факультет ШОК звёздной лётной академии «Бастион», она, не дожидаясь официального поздравления, назначенного на утро, забрав из инфоцентра только кадетский пропуск и связной факультетский браслет поступившего, покинула академию. Обучение должно было начаться только через сорок пять дней, и Люосория не видела смысла оставаться там на столь продолжительный срок. К академическим порядкам, учебным корпусам, спортивным территориям, научным лабораториям и полигонам она привыкла ещё в прошлый год. И теперь торопилась обнять единственных, по-настоящему близких ей людей: космодромных техников, ИИ-инженеров, лоуд-мастеров и многих других, за этот год ставших ей настоящей семьей.
Вернув медикам регбокс и оставив им и той чудесной девушке из инфоцентра два стикских кусочка, Люосория вызвала к вратам «Бастиона» банальный гражданский передвижной лер, который в неполные сорок минут домчал её до космодромных жилых боксов. В сумке у Люосории приятно позвякивал золотой эль. Оказалось, что этот грандиозный по своей крепости напиток открыто продавался в отпускное время — раз в год — в бастионной взварне. Нужно было только предъявить факультетский браслет. По иронии, покупать крепкий алкоголь в академии во время ежегодного отбора не запрещалось. Быть пьяным запрещалось. Попойки устраивать запрещалось. А покупать — нет! Странная логика! Но Люосория её оценила, и теперь изо всех сил улыбалась, представляя, что её встретят дома, как героиню! Умную, ловкую! И предусмотрительную!
***
Мартьёр Норвейг, или, как все его здесь называли, старик Марти, бывший командир стикского отряда быстрого реагирования, но уже почти как пятнадцать лет — второй техник на космодроме — ждал из «Бастиона» свою девочку. За этот год он прирос к ней своим одиноким сердцем, словно она была его дитём. Рождённым дитём.
Вот случается так, что появляется в жизни человечек и становится он самым дорогим, самым близким существом, перенимая твои мысли, чувства, привычки на лету. Всё, что дорого тебе, становится бесценным и для него. И нет фальши в том, нет ни грамма, нет наигранности. Потом у как нет корысти. Что взять с простого техника? Набор инструментов для ремонта?
Год назад он по-отечески пожалел зарёванную малявку, которую под благовидным предлогом — отсутствием необходимых физических данных — спровадили из академии, перекрыв ей путь к поступлению. А она, переночевав на космодроме, не только приняла решение остаться, не только получила в считанные недели корочку младшего техника, но сама устроилась на работу, убедив начальника космодрома в собственной незаменимости, превратившись в мгновение ока в идеальную ученицу и помощницу.
Тогда она сумбурно, но весьма твёрдо заявила, что будет поступать каждый год в Бастион, до тех пор, пока не получится, потому что лучший мужчина на земле — Лаэрт АрДеМино — избрал для себя сей благородный путь. А значит, её предназначение — разделить с любимым все мирские тяготы. Потому что иначе ей до него — как до неба. А в Бастионе — есть шанс! Да какой! Пятьдесят на пятьдесят!
Они тогда с мужиками посмеялись над малышкой. Но когда она, рано утром, поднявшись чуть лишь на горизонте показалось первое даэргское солнце, принялась, забравшись на старый линкор, отрабатывать технику контроля тела и сознания Джен-У, старый спецназовец понял, что имеет дело с серьёзным и очень мотивированным бойцом. С самой настоящей мужской упёртостью эта малявка вгрызалась в знания, находя их по разным скрытым уголкам имперской сети. И там, кстати, откопала всю подноготную старика Марти, признав в нём легендарного бойца ОБР и невероятного инструктора. И старику Марти деваться стало некуда. Малявка прижала его к стенке!
Если честно, он и сам не мог отследить тот момент, когда начал учить её настоящей, мужской военной науке. Реально учить! Презрев все свои былые убеждения. Потому что исстари в стикские отряды, известные своим глубинным шовинизмом, не брали девочек…
***
Люосория шагала с сумкой наперевес, звеневшей предчувствием знатной попойки на весь космодром. Ей кричали отовсюду приветственно. Улыбались. Смеялись. И она тоже кивала в ответ, улыбаясь лучезарно, но стараясь как можно скорее дойти до самого родного человека.
Старик Марти, что сейчас неторопливо разбирал пострадавший в столкновении с пиратской крепостью новенький десантник, смотрел, как она преодолевает взлётное поле и уже по шагу понимал: у девочки что-то случилось. Серьёзное. И вроде её высокий светленький хвостик на голове подпрыгивал весело, и даже широкая улыбка на лице была видна прямо отсюда, и махала рукой малявка тоже энергично и радостно. Но у старика сжималось сердце в предчувствии. А Люосория, увидев в дверях ангара дядюшку Марти, не выдержала. Бросила прямо на поле сумку с золотым элем и побежала, крича на весь космодром:
— Я поступила!!! Я поступила!!!
Она врезалась в старика Марти с разбегу. И заплакала горько. Обнимая его крепкую фигуру своими худенькими, но сильными руками. Надеясь, что он подумает, что это слёзы радости. Иногда мальчишек так можно провести. Они вообще не переносят девчачьих слёз. Но если убедить, что это от радости, то…
Она прорыдала так, наверное, минут пять, облив горючими слезами рабочий комбинезон на груди Норвейга до последней нитки.
Наконец, выплакав последнее, она, шмыгнув носом, отлепилась от старика и просипела:
— Я там мальчишкам золотой эль раздобыла. Айда пить!
Но Марти покачал головой и сказал сурово, почти по-военному:
— Сначала ты умоешься с дороги, потом я тебя покормлю, потом расскажешь мне честно… расскажешь честно, что с тобой случилось, а только потом мы достанем твой золотой эль и позовем всех. Поняла?!
И Люосория кивнула. Потом подпрыгнула, и чмокнула старика в щетинистую щёку. И побежала обратно, за сумкой, а то задавят ненароком. А там — золотой тармский эль! Он на дороге не валяется!
***
Люосория сидела в мастерской за небольшим столиком, покрытом белой, хрустящей салфеткой из настоящего даэргского лейна. И уплетала за обе щеки хорошо прожаренное, с золотистой корочкой мясо дикого ктара. Самое вкусное мясо во вселенной! Его умел так невероятно готовить только дядюшка Марти! Все переживания словно остались позади. Но время, когда нужно было всё рассказать без утайки, близилось, и Люосория судорожно рассуждала: о чём можно говорить, а о чём нельзя…
— И даже не пытайся, Люосория! — строго приказал ей старик. — Уже по твоим прыгающим бровям и хитрющим, вращающимся глазюкам видно, что ты собираешься пересказать мне сильно укороченную версию… не вздумай! Сразу, как дожуёшь, расскажешь, почему ты плакала. А потом, с остальным, можешь и подождать. Так уж и быть!
И Люосория, запихнув в себя ещё одни невероятно вкусный мясной кусочек, успокоилась. По крайней мере, рассказ о фиаско с преодолением академической стены можно будет отложить на потом…
***
Люосория долго раздумывала, с чего начать. А потом, махнув рукой, вдруг выдохнула правду, ту самую, в которой боялась признаться даже себе самой, зажмурившись, что есть силы:
— Почему все самые хорошие люди в моей жизни погибают? А? Дядюшка Марти? Почему они погибают? Папа. Дядя Рейнор. Брат. Потому что они дураки безмозглые? И у них инстинкта самосохранения нет? Потому что они самоубицы хреновы? Мне так тётя Риза в детстве объясняла. Папа погиб тогда, ну я вам рассказывала. Только не сказала, что он террориста пытался в толпе вычислить и почти поймал, оттого не успел нас с мамой вывести. Свою семью под удар подставил. А дядя Рейнор пошёл чинить защитный городской купол. Ему все говорили, что это самоубийство. А он пошёл! Всех спас в городке, а сам погиб. И шестеро его детей теперь растут осокой по дороге. И старший брат, мой родненький, только-только ему 18 исполнилось, в имперскую полицию подался, в особый отдел. В первой же реальной стычке с гарейской бандой погиб, прикрывая своих. Знал, что шансов нет никаких, а всё равно пошёл прикрывать. Самоубийца. Медалька железная у меня от него на память в коробке хранится. И всё. И теперь Громила этот, придурок, тупой кабан торенский! Тоже решил справедливость искать, на живца подлеца словить… — и рассказала Люосория о Громиле, о болоте, о десантном корабле и о кровавых полосках на груди с плотной бляшкой посередине. — Я так и сказала ему, — завершила рассказ Диннара, — что больше знаться с ним не хочу! И уехала. Мне такие придурки самоубивистые в друзьях не нужны! Своих хватает! Вот!
Мартьёр Норвейг во время рассказа своей дорогой малявки не проронил ни слова. Он пил тихонько свой травяной взвар. И думал… думал… думал… О жизни, о людях, о себе самом. Когда Люосория закончила, он оторвался от чашки, поставив её на стол, и пригладил двумя руками волосы на висках, как делал это каждое утро по старой военной привычке.
— Жизнь — сложная штука, моя девочка, — сказал он глухо. — Одно могу утверждать точно: твои близкие — настоящие мужчины! Одни на миллионы. Редкой породы люди! Так уж повелось, что самое лучшее — оно всегда впереди идёт, ни за чьими спинами не прячется… Ты вот отца своего вспомнила… А ведь он по сути всю столицу спас. Какой же он самоубийца? Герой! Герой и есть! И дочку такую же родил. Светлую, умную, чудесную! От таких людей, как твой папка, твой дядька и брат, этот мир лучше становится. Прекраснее. Человечнее. И друг твой, Громила этот, тоже — на поступок способен оказался. Значит, стержень в нём есть! Он не стал дожидаться, пока его где-нибудь по-тихому прикопают, а борется! За себя борется. А значит, случись что — и тебя в беде не оставит! Надёжный и верный друг! За что же ты его так обидела-то?
— Так он погибнет скоро, если таким дураком будет! — всхлипнула снова Люосория, и снова огромные капли закапали и ее глаз. — И у меня снова никого не будет! Только медальки железные или какие-нибудь конфетки на палочках. На память!
Старик Марти встал, раскрыл свои медвежьи объятия, и Люосория не усидела на месте. Подошла и обняла его, уткнувшись в человеческое тепло. Он стоял и гладил её по голове, приговаривая:
— Никто больше тебя не покинет, моя девочка. Не плачь! Весь лимит на потери в твоей жизни уже исчерпан. Поверь мне! Всё у тебя будет хорошо. А всяким Громилам я сам уши надеру, чтобы не рисковал понапрасну!
— Не получится, — шмыгнула носом Люосория. — Мы теперь с ним не дружимся!
— Нет! — покачал головой старик Марти. — Поверь мне! Просто так ты от него не отделаешься! Если я хоть что-то понимаю в этой жизни…
Над дверью противным звуком раздался вызов с планша начальника космодрома.
— Норвейг! — пробасил он. — Малявка у тебя или ещё в академии?
— У меня.
— Отлично! Её тут торенский правящий дом разыскивает по дипканалам. Я сейчас одному представителю пропуск на полосу выписал. Встречайте.
И отключился.
Люосория моргнула и стала непроизвольно вытирать слёзы, отряхивая усиленно неизвестно когда запылившийся комбинезон. Стари Марти пытался спрятать улыбку. А за стеной ангара, судя по звуку, только что опустился малый военный лер, издав характерный крякающий звук при приземлении.
— Эй, Марти! — крикнул третий техник, — есть кто? Тут Диннарку ищут!
Мартьёр Норвейг вышел неторопливо, прикрывая широкой спиной острый, любопытный нос одной мелкой девчонки, норовившей высунуться из дверей ангара. Из лера вслед за техником выпрыгнул высокий парень в полном облачении военнообязанного торенца. С малым торенским клинком за поясом. Официальный визит? Ну надо же, как всё серьёзно. А на нагрудном кармане знак кровного должника?! Ай да Люосория! Видимо, не всё рассказала! Старик хмыкнул про себя. Да, будет ей сюрприз, когда узнает и поймет, что это значит…
— Громерио АреХорос, торенский правящий дом, — сухо представился он, склонив немного голову, — разыскиваю Люосорию Диннару…
Он не успел ничего сказать, как из-за спины дядюшки Марти вылезла Люосория, оттеснив его с большим усилием. Со свои красным, заплаканным лицом, сопливым носом и довольной, плохо скрываемой радостной улыбкой, которой она, изо всех мил пыталась спрятать под строгим и суровым выражением. Увидев её, АреХорос чуть задержал дыхание. И только.
«Что значит кровь и воспитание, — подумал старик Марти, — умеет держать лицо».
— Я могу поговорить с аэрией Диннарой наедине? — вежливо уточнил юноша у старика Марти.
Но тот даже кивнуть не успел. Вылезшая из-за его спины Люся подошла к Громиле и взяла его за край белоснежного рукава:
— И незачем так фамильярничать, Хорос! — шмыгнула она носом. — Я тебя уже простила совсем! К тому же пора моё поступление праздновать, а то золотой эль скоро испортится!