Глава 5 · Шабаш в квадрате

Пятница приближалась, приближался шабаш, а я была занята бумажным делом. Тряпки долежались до нужной кондиции, и я, замотав лицо платком, чтобы не так мучил запах, выполоскала их в двадцати водах, загрузила в каменную ступку и принялась толочь.

Дело оказалось совсем нелегким, нелегким — до мозолей на ладонях, но Жонкелия, по-прежнему ворчавшая, что я занимаюсь ерундой, притащила митенки — что-то вроде перчаток без пальцев, связанные из толстой шерстяной нити.

— Надень, — буркнула старуха. — А то потом тебя лечить ещё… на лекарства тратиться…

— Какая вы милая, когда брюзжите не по делу, — ответила я, но подарок приняла с благодарностью.

Стало немного легче, но к полудню у меня заболели плечи.

Ничего, когда граф увидит результат и раскошелится, я полностью переоборудую мельницу. И тогда не надо будет заниматься мартышкиным трудом. Тогда всё будет делать вода и жернова, а мне только и останется, что следить, присматривать и получать доход.

Такие у меня были мечты, а пока приходилось толочь тряпки и думать, что врать ведьмочкам, чтобы меня не разоблачили. К обеду ожидался луковый суп — густой, ароматный, на крепком говяжьем бульоне, с сырными гренками… Придёт судья, расскажет, о чем узнал, может, снова поцелует перед уходом…

Я вспоминала наши вчерашние приключения и улыбалась, хотя обнаружить поджигателя в своем окружении было совсем не забавно. Но судья…

— Эдит! — оторвала меня от мечтаний Жонкелия. — К тебе пришли!

— Кто? Господин Кроу? — я бросила пест и сорвала с лица платок, приглаживая волосы и прихорашиваясь на ходу.

Жонкелия закатила глаза, но ничего больше не сказала, а я уже выбегала во двор, попутно проверив — хорошо ли привязан Лексус, который меланхолично жевал сено у изгороди. Вот только во дворе меня ждал вовсе не Рейвен Кроу, а… а совсем другой мужчина.

Оперевшись о покосившийся забор, он смотрел на озеро, стоя ко мне спиной, и напевал очень знакомую мне песенку:

— Моя курочка-цокотурочка…

Я остановилась, будто налетела на невидимую стену. Мужчина услышал шаги и оглянулся.

— Димак! — сразу узнала я его и всплеснула руками. — Вам-то что здесь нужно? Вам ведь… — тут я прикусила язык, чуть не сказав «вам ведь заплатили».

Ведь подразумевается, что я не знаю о разговоре судьи и этого господина. Я ведь не присутствовала при этом. То есть присутствовала, но неофициально.

— Добрый день, хозяйка, — поприветствовал меня Димак радостно, как влюбленный, встретивший свою даму сердца после долгой разлуки. — Как здоровьице? Как меленка? Скрипит? — он засмеялся над собственной шуткой.

— Зачем пришли? — моим первым желанием было прогнать этого мужлана, но потом я передумала. Любопытно порасспросить его о деятельности настоящей Эдит. И про песенку разузнать.

Признаться, песенка напугала меня почти так же, как первое явление моргелютов. Чем-то она была сродни привидению, эта песенка — появлялась всегда не к месту и неожиданно. Будто призрак Бриско вставал из могилы. Хотя, если верить Жонкелии, эту песню знали все… Но не все же распевали на каждом углу!..

Я изобразила приветливую улыбку и сказала:

— Может, пройдете в дом? Там и беседовать удобнее, и могу угостить вас вкусной луковой лепешкой. Готова поспорить, вы таких и не пробовали!

— Не откажусь, не откажусь! — с восторгом принял мое приглашение Димак.

Он даже ладони потер в предвкушении. Ещё бы знать, что он предвкушает? Вкусно поесть на дармовщинку или…

— Какую забавную песенку вы пели, — сказала я, когда мы поднимались по ступеням. — Откуда её знаете?

Мы зашли в кухню, и Димак сразу же по-хозяйски плюхнулся на лавку, поставив локти на стол. Грубиян и невежа — вот он кто, этот Димак. Но я поставила чайник на угли, наполнила две питы луковым салатом, который мы с Жонкелией приготовили утром, и предложила гостю угощение на тарелочке.

— Забавные штучки, — заметил нежданный гость и тут же откусил половину, и добавил с набитым ртом: — И вкусные!.. Да вы настоящая волшебница, хозяйка!..

Я пожала плечами, предпочитая не отвечать на этот намек.

Волшебница.

Постеснялся сказать — колдунья? Ведьма?..

— Так откуда песенка? — напомнила я, наливая ему травяного чая.

Он хитровато посмотрел на меня, расплывшись в улыбке. Я заметила, что одного верхнего зуба слева у него не хватало. Тут к гадалке ходить не надо — ясно, что выбили. И ясно, что было, за что.

— Это же ваша любимая песенка, хозяйка, — выдал Димак, в пару секунд съедая вторую луковую питу и шумно прихлебывая горячий чай. — Но кое о чем я буду молчать… если вы заплатите.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Вот зачем пришел этот неприятный человек. Я смотрела на него, удерживая улыбку, и лихорадочно размышляла: что он знает об Эдит? Что он может знать? И могут ли мне повредить его знания?

— Я недорого прошу, — продолжал тем временем Димак. — Двадцать золотых. Вернете долг — и я, так и быть, обо всем забуду.

«Долг тебе уже вернули!», — чуть не бросила я ему в лицо, но промолчала, обдумывая ситуацию.

Чем он может мне угрожать? Ну, скажет он, что Эдит покупала у него составные для приворотного зелья.

Так ты ещё докажи — что для приворотного! Может… может, Эдит принимала ванну с травами. Или лечилась средствами народной медицины. Это не преступление — покупать какие-то там лепестки и корешки.

И разговоры с какими-то женщинами — это тоже не преступление.

А вот если заплатить ему… Судья заплатил. И что? Димак пришел требовать деньги уже с меня. Такой человек не остановится. И придет снова, и снова. Всегда платить? Было бы за что.

— Не понимаю, о чем вы, — сказала я ледяным тоном.

— Не понимаете? — уточнил он, прихлебывая чай и глядя на меня поверх кружки.

— Может, расскажете? — предложила я. — А то цену обозначили, а товар не показали.

— Мне нравится, как вы подходите к делу, — осклабился Димак. — Значит, договоримся.

— Товар, — напомнила я, для верности постучав пальцами по столу.

— Да не притворяйтесь, хозяйка, — протянул он. — Мы с вами прекрасно знаем, для чего вам понадобились те травы. За такое костер полагается. После покаяния у инквизиции.

Значит, всё-таки, ведьмовство. Эдит ведьмачила с местными девицами. И сейчас я расплачиваюсь за то, что мельничиха основала подпольную артель по производству приворотных зелий. Чудесно. Просто чудесно.

Я встала и прошлась по кухне — от стола к печке и обратно, заложив руки за спину и задумчиво наклонив голову.

Димаку надоело ждать, и он развязно сказал:

— Ну так что? Мы поладим? Впрочем, могу скинуть пять золотых. Если будете добры ко мне, хозяйка.

— Что? — я обернулась, глядя на него сверху вниз.

— Если мы поладим не только в делах, — подмигнул мне Димак. — Вы женщина красивая, я сразу это заметил. Пять золотых ведь на дороге не валяются, верно?

— Благодарю, но замуж я не собираюсь, — решила отшутиться на такое совсем не заманчивое предложение.

— А я вас и не замуж зову, — хохотнул он. — Просто если захотите уменьшить сумму по долгу, я готов и уступить. Если вы готовы уступить.

И этот гадёныш опять мне подмигнул.

На мгновение я потеряла дар речи. Закхей, Римсби, судья — они, хоть, замуж звали, а этот…

Но нельзя показывать, что ты боишься, Света. Только выкажешь страх — считай, что пропала.

С шантажистами я никогда не общалась в своей прежней жизни, но фильмы о них смотрела, и криминальные хроники читала. Шантажист — он как клещ. Присосался — и не избавишься, пока не прихлопнешь. Прихлопнуть его, что ли?.. Ой, что-то в последнее время я стала слишком кровожадной. Сначала собиралась топить госпожу Анну, теперь вот этого…

Конечно, насчет прихлопа — это были всего лишь мысли. Я точно не смогла бы никого убить, и даже быть причастной к убийству косвенно, попросив, например, моргелютов притопить Димака. Ещё один утопленник точно никого бы не удивил. Но даже из-за такой жадной гадины не стоит марать руки и душу.

Поэтому я скрестила руки на груди с самым дерзким видом и сказала, глядя на Димака в упор и с усмешкой:

— Да, пять золотых не валяются. И двадцать тоже не валяются. Но я что-то не помню, чтобы была вам должна. Есть свидетели? Или расписка? Если нет, то — увы. Плакали ваши денежки, дорогой шантажист.

Наградой за маленькую речь было растерянное лицо Димака.

Ага! Значит, ни свидетелей, ни расписки Эдит не оставила. Хоть на это ума хватило. А слова одного против слов другого — это всего лишь слова. Их к делу не пришьешь.

— Это ты к чему? — мигом сбросил Димак показную вежливость, переходя на «ты». — Ты совсем ничего не боишься, ведьма? Да мне только заикнуться про твоих курочек — и тебя на площадь за волосы приволокут, и выдерут там при всех, а потом сожгут, что угольков не останется!..

— Пошел вон, — процедила я сквозь зубы.

— Страх потеряла?! — теперь Димок выглядел не растерянным.

Он был злой, как чёрт, и даже не скрывал этого. Поднялся из-за стола, отер ладонью губы и вдруг хохотнул:

— Бесись, бесись, рыжая! Тебе идет злость. Только и Димак не так прост. Посмотрим, как ты запоешь, когда я тебя прижму.

Он и правда попытался прижать — к стенке печки, напирая грудью.

— Думаешь, такая умная? — сказал он, презрительно выпятив нижнюю губу. — Я знаю, с кем ты ко мне приходила. Я вас, голубушек, так под крылышки прихвачу, что только трепыхаться будете.

Можно было уже сто раз позвать на помощь или дать нахалу по физиономии самой, но я медлила, потому что надеялась, что услышу что-то полезное. Например, кто же та «голубушка», что приходила с Эдит за ингредиентами для колдовского зелья.

— Ничего ты не знаешь, — сказала я. — И знаешь, что я не ведьма. Была бы ведьмой, уже превратила бы тебя в лягушку. В мерзкую жабу.

— Что за сказочки для деток? — осклабился он. — Какие жабы? Я всё про тебя знаю. И про подружку твою. Мельницу ты как построила? На какие-такие барыши? А мужа потом утопила, чтобы не мешал? Мне про тебя всё известно. Так что не жадничай, у тебя ведь куры денег не клюют…

Он попытался поймать меня за край корсажа, и моё терпение лопнуло.

Под руку подвернулась верная метла, которой я гоняла ещё моргелютов, и я сначала ткнула Димака в бок, заставив крякнуть и отскочить, а потом схватила метлу на манер копья, прутьями от себя, и ещё раз ткнула шантажиста — на этот раз в живот.

— Ты ещё драться?! — изумился он.

— А что ещё остаётся? — воинственно ответила я, ни на мгновение не опуская метлу. — Никакой подружки ты не видел, только болтаешь ерунду. Сказать нечего — так выметайся.

— Ах, вот мы как заговорили… — протянул Димак и вдруг перехватил метлу, пытаясь отобрать.

Некоторое время мы боролись, налетая на стулья, опрокинув квашню с тестом, а потом вывалились из дома на крыльцо.

Я услышала, как оглушительно завизжала где-то неподалеку Жонкелия, и принялась звать на помощь, а Димак будто взбесился. Он был не слишком крепкий, но злость добавляла ему сил. Он столкнул меня со ступенек, и я не упала только потому, что налетела спиной на изгородь.

— Ведьма! — сказал Димак, как сплюнул, придавив меня черенком метлы поперек туловища к столбику. — Три дня тебе, чтобы отдала деньги. Или пойду к судье и все ему выложу.

— Удачи, — точно так же бросила я ему в лицо, краем глаза замечая, что к нам бегут двое работников, и Жонкелия прыгает на месте, понукая их быстрее бежать мне на помощь.

— Вот бесстыжая, — ухмыльнулся шантажист, придавливая меня всё крепче, отчего я уже не могла дышать и только надеялась, что рёбра не треснут. — Посмотрим, как ты запоешь, когда я расскажу про твоих ку…

Договорить он не успел, потому что из-за изгороди через калитку протрусил Лексус и меланхолично, и даже как-то изящно, укусил Димака за ляжку.

В отличие от судьи, который на выходку моего ездового осла ответил лишь шипением, Димак заорал, как полоумный. Не знаю, в чем тут было дело — или в выдержке господина Кроу, или в том, что Лексус укусил шантажиста сильнее, но эффект был такой, что сидевшие на деревьях воробьи вспорхнули перепуганными стайками.

В следующую минуту Димак выплясывал передо мной какой-то странный танец, состоявший из смеси трепака и пляски аборигнов Новой Зеландии. Пытаясь освободиться от хватки Лексуса, Димак высоко вскидывал ноги, вертелся из стороны в сторону и орал, не умолкая:

— Проклятая скотина! — он пытался пнуть осла, но никак не получалось. — Да отпусти же! Ведьмин выродок!

— Вот ослика попрошу не оскорблять, — посоветовала я, уже приходя в себя.

Тем более, что рядом уже стояли, разинув рты, наши работники, и мамаша Жо волокла какой-то дрын. Не иначе — хотела кому-нибудь добавить.

Я заволновалась за осла, но тут Лексус разжал зубы, и Димак очень быстро и очень проворно рванул к дороге, осыпая проклятьями меня, моего осла, моих куриц и всю родню до седьмого колена. Досталось и Жонкелии, и она, возмущенная до глубины души, побежала следом за несостоявшимся шантажистом, грозно потрясая дрыном.

Димак решил судьбу не испытывать, повернулся к нам спиной и мчался до дороги не останавливаясь. Только там он обернулся, показал нам кулак и крикнул ещё что-то обидное.

— Заявись сюда ещё! — завопила в ответ Жонкелия. — Я тебя собственными руками прибью! И осел не понадобится!..

Димак сплюнул и побежал в сторону города. Правда, почти сразу ему пришлось посторониться, потому что навстречу ехала карета графа Фуллартона. Сам граф высунулся в окно, с удивлением рассматривая Димака и нас.

Я чуть не застонала, понимая, что граф всё слышал. Конечно, ничего не было сказано такого уж преступного, но лучше бы разборки на мельнице происходили без лишних свидетелей.

Сначала я заволновалась, что Димак начнет жаловаться на меня графу, но всё обошлось. Димак похромал по дороге, почесывая укушенную ляжку, а графская карета двинулась к мельнице. Карета, кстати, была совсем другая. Не та, в которой совсем недавно господин судья перевозил утопленника, чем довел графа до белого каления. Остановившись на обочине, граф вылез из кареты и распахнул дверцу пошире, протягивая руку, чтобы помочь кому-то выйти.

Я отвлеклась всего на секунду, когда Жонкелия, волоча за собой кол, которым только что размахивала, спросила про Димака — кто был этот мужчина, и что ему было нужно. Отвлеклась на секунду, а когда снова посмотрела на графа — чуть не застонала во второй раз.

Потому что его светлость шел к мельнице под ручку с госпожой Анной, бывшей женой судьи.

— Этого мне ещё не хватало! — пробормотала я себе под нос.

— Чего не хватало? Кто был этот осёл? — переспросила Жонкелия, по-своему истолковав мои слова.

— Ну что вы, мамашенька, ослы здесь совсем ни при чём, — я смотрела на приближающуюся парочку и лихорадочно соображала, что сейчас произойдёт.

Не было никаких сомнений, что прелестная донна Анна решила добиться своего любым способом, и ради этого привлекла своего старого знакомого. Или поклонника — если ей верить. И что сделает граф Фуллартон? Выселит меня с мельницы и поселит туда столичную штучку? Да прав таких нет! К тому же, у нас договорённость..

Тут я с тоской посмотрела в сторону ступки, где толкла и не дотолкла тряпьё.

Эх, Светочка, не о том ты начала думать. Ты поставила цель — вот и иди к ней. А не отвлекайся на всяких… ослов.

— Что ему было нужно? — напирала на меня Жонкелия. — Ты что молчишь? Он тебе что-нибудь сделал? Тогда я его… — она свирепо оглянулась, увидела графа, и лицо её изменилось, как по волшебству. — Это же граф! — воскликнула она, поправляя чепец и изображая радушную улыбку. — А что за дама рядом с ним? — и радушие тут же исчезло, как его не было… — Никогда её раньше не видела.

— Возможно, его жена? — подсказала я, успев поймать за лохматую чёлку Лексуса, вид которого тоже был далек от радушия.

— Жена?! — переспросила она оскорблено.

— Или невеста, — я не удержалась, чтобы не подшутить над ней. — Какая жалость, верно? А ведь вы его уже для себя присмотрели…

— Мелешь, как мельница, — привычно огрызнулась мамаша Жо, но на донну Анну и правда начала смотреть, как на соперницу.

— Займите их, — сказала я, заводя Лексуса за изгородь, где ему и полагалось быть, — а я пока привяжу нашего милого кусучего ослика, пока он не добрался до других ляжек.

— Фу, какие грубости, — заворчала Жонкелия, но пошла навстречу графу, кланяясь на ходу.

Я же воспользовалась благовидной причиной, чтобы не встречаться с донной Анной лицом к лицу хотя бы в ближайшие минут десять. Привязывая Лексуса к изгороди, я заметила, что веревка, болтавшаяся у него на шее, оборвана.

— Если ты такой силач, что постоянно срываешься с привязи, — поругала я его, привязывая покрепче, — то завтра помчишь мою коляску, как ветер. И попробуй только заупрямься!

Осёл посмотрел на меня с немым укором, и я смягчилась, потрепав его по шее.

— Ладно, спасибо, что защитил меня. Это был очень милый поступок милого ослика.

Лексус милостиво принял мои извинения и обнюхал мои руки и поясную сумочку, выпрашивая чего-нибудь вкусного.

— Ещё раз прости сердечно, — сказала я, показывая, что в сумочке у меня ничего нет кроме горсти медяков. — Угостить тебя нечем, но я исправлюсь и принесу тебе яблочко. Ведь мой Лексус любит яблочки?

— Вы разговариваете с ослом? — раздался нежный голос бывшей жены господина Кроу.

Оглянувшись я увидела, что Жонкелия о чем-то говорит с графом, кланяясь ему через слово, а госпожа Анна подошла к изгороди и теперь с любопытством наблюдала за мной, улыбаясь так нежно, словно мы были лучшими подругами.

— Лексус — очень приятный собеседник, — ответила я, поглаживая осла по холке, — очень внимательно слушает и никогда не перебивает.

— О, так это и мои главные достоинства! — подхватила госпожа Анна. — Возможно, я покажусь вам более приятной собеседницей, чем ваш ослик?

— Сомневаюсь, — я отбросила всю показную любезность и вышла за изгородь, крепко примотав ворота. — С Лексусом я ещё могу быть уверена, что он никому ничего не разболтает. А с вами, дорогая госпожа… ещё упрячете в Бедлам.

— Разве у вас есть такие тайны, за которые могут отправить в королевскую лечебницу? — господа Анна говорила учтиво, но слова так и жалили.

— У каждого из нас есть тайны, — сказала я. — Даже у вас. Разве не так?

Мы немного помолчали, глядя друг на друга, как бойцы, которые примериваются, куда нанести удар.

— Конечно, за ваши тайны вас не упрячут в дом сумасшедших, — продолжала я, — но могут упрятать в другое, ещё более неприятное место.

— Вы говорите со мной, будто я — чудовище какое-то, — сказала госпожа Анна, не теряя благожелательного вида. — Это Рейвен вам наплакался? Фу, как недостойно для мужчины обсуждать бывшую жену.

— Ой, ну просто с ума сойти, — ответила я, не удержавшись от сарказма.

— А вы совсем не производите впечатления деревенской простушки, — госпожа Анна прищурилась. — Вы…

— Прошу прощения, пойду, поздороваюсь с графом, — перебила я её, не желая слушать, какое я произвожу впечатление.

Госпожа Анна осталась у загона, а я подошла к графу Фуллартону и поклонилась.

— Вы не предупредили, что приедете, ваша светлость, — сказала я очень любезно. — Мы не успели подготовиться, чтобы принять вас должным образом.

— О, не беспокойтесь, — граф тоже был чрезвычайно любезен. — Сегодня я у вас нежданный гость, и всё понимаю.

— Как мило с вашей стороны… — начала я.

— Но всё же я хотел бы просить вас об услуге, хозяйка, — вот только водянистые глазки графа смотрели на меня совсем не просительно.

— Мы же решили насчет аренды, если вы об этом…

— Нет, речь не о ваших долгах, — граф ввернул слово «долги» с такой лёгкостью и непринуждённостью, но я сразу напряглась, понимая, что это не к добру. — Не могли бы вы приютить на некоторое время вот эту женщину, — его светлость сделал широкий жесть в сторону госпожи Анны, и мы с мамашей Жонкелией повернулись посмотреть на неё — послушно, как деревянные болванчики.

— Мой врач посоветовал мне здешний воздух, — кротко объяснила госпожа Анна, подходя к нам и обмахиваясь надушенным платочком. — Надеюсь, я не стесню вас, уважаемая Эдит?

Жонкелия насупилась, рассматривая гостью в траурном платье, а я изобразила улыбку:

— Разрешите прежде поговорить с господином графом… уважаемая. Он — владелец этой земли, и мне хотелось бы обсудить с ним кое-что.

— Нет необходимости, — граф, похоже, уже всё решил.

Но я всё равно взяла его под руку и увела в сторонку.

— Ваша светлость! — начала я бешенным шёпотом. — Вы что же это делаете?! Мы с вами договорились о производстве бумаги, решили держать всё в тайне, а вы приводите ко мне какую-то незнакомую даму? Может, она — шпионка?!

— Не говорите ерунды, хозяйка, — томно отмахнулся от меня граф Фуллартон. — Я знаю эту бедную женщину уже много лет, и знаю её семью. Она — бывшая жена нашего…

— Бывшая жена господина Кроу, я знаю, — перебила я его и продолжала почти свирепо. — Но это не помешает ей увидеть то, чего не следует. Я настаиваю, господин граф. Моя работа близится к концу и…

— Такое волнение о нашем деле похвально, — промурлыкал он, — но я уже всё рассказал госпоже Анне.

— Что?! — ахнула я. — Вы?!.

— И она полностью поддержала наши начинания, — важно заявил граф. — Даже предложила оплатить постройку дороги к мельнице.

Последняя фраза заставила меня закрыть рот, хотя я собиралась возразить. Госпожа Анна решила очень щедро заплатить за своё проживание на берегу озера. И что теперь прикажете делать? Конечно, граф схватился за её предложение двумя руками.

— Очень выгодная сделка, — граф поверх моей головы приветливо кивнул бывшей жене судьи. — Вы же сами настаивали, что здесь нужна хорошая дорога.

— Вот когда построит дорогу, тогда пусть и приезжает жить, — сказала я мрачно и нарочно повысила голос, чтобы услышала настырная гостья: — У нас на мельнице негде поселить такую знатную и изысканную даму.

​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​— А я очень непритязательна, — тут же вмешалась в наш с графом разговор госпожа Анна. Она ещё и улыбалась очень милой улыбкой, показавшейся мне змеиной. — И с вашего разрешения позабочусь о том, чтобы в ваш чудесный домик привезли новую мебель.

— Вы забываете об одном, — напомнила я ей. — Этот чудесный домик — мой. И мне совсем не требуются постояльцы.

— Какая вы упрямая, — вздохнула госпожа Анна так печально, будто я отказала ей в помиловании.

— Тоже не понимаю вашего отказа! — укорил меня граф и схватил под локоток, отводя в сторону. — Прошу простить, это на минуточку, — вежливо заверил он вдовушку Анюту, а потом совсем другим тоном зашептал мне: — Что это с вами, хозяйка?! Не узнаю вас! Разве отказываются от такого выгодного предложения?

— Слишком уж оно выгодное! — начала я горячиться. — Для чего эта дамочка приехала в нашу дыру… эм… в нашу замечательную деревеньку, то есть? Дамочка из столицы. Всё равно, что шпионка. А вы уже разболтали ей о наших планах и секретах!

— Не разболтал, а взял в дело, — важно заявил граф, ничуть не насторожившись. — И вообще, я не понимаю, о чем мы спорим. Вы у меня на службе…

— Да неужели? — пробормотала я, не очень, впрочем, громко.

— …и результатов вашей работы я ещё не видел, поэтому — настаиваю.

И граф выпятил грудь гордо, как петух, красующийся перед курицами.

Но я-то себя курицей не считала. И идти на поводу у петухов… то есть графов, не собиралась. Тем более, что за всем этим стояла курица. То есть донна Анна, мечтающая покорить своего командора. Тоже мне, байроновская героиня!..

— А я настаиваю, что изысканной госпоже будет крайне неудобно жить на мельнице, — отрезала я. — Тем более, у нас двое работников. Мужчин. Это может плохо отразиться на её репутации, — я повысила голос: — Замуж никто не возьмет.

Госпожа Анна и Жонкелия, стоявшая перед ней в полупоклоне, одновременно оглянулись на нас.

— Вы с ума сошли? — граф возмутился так искренне, что даже пошел красными пятнами, как перепуганная тетушка средних лет. — Как можно так говорить об уважаемой вдове? — зашипел он на меня. — Её муж умер совсем недавно, ей соблюдать траур три года! Какое замужество?!

— Простите, не знала этого, — я постаралась обуздать эмоции и задумчиво посмотрела на вдовушку.

Значит, дело не в командоре? Или вдовушка решила устроить небольшой скандальчик, выскочив замуж, не соблюдая траура?

Как бы там ни было, донна Анна нравилась мне всё меньше и меньше.

— Всё, разговор окончен, — сердито заявил граф. — Вы живете на моей земле, если забыли…

— Мы платим аренду, — перебила я его. — И я не смогу работать, если рядом будут посторонние.

— Да на этой мельнице — каждый день проходной двор! — загремел граф. — А ваша аренда — это такая мелочь для меня, что я скорее снесу к чертям вашу мельницу!

В воде у самого берега что-то плеснуло, но я усилием воли повернулась совсем в противоположную от озера сторону, чтобы не выдать моргелютов. Если донна Анна узнает, что в озере водится рыбья нечисть, она вытрясет из них икру и пузыри, в надежде получить рецепт приворотного зелья. Если она, конечно, приехала за ним.

Я опять посмотрела на донну Анну и встретила её насмешливый взгляд. Эта бедная вдовушка прекрасно знала, что делать. И била наверняка. Жонкелия затрусила к нам с графом и с ходу набросилась на меня:

— Что ты ломаешься? Для нас огромная честь принимать на мельнице такую гостью! Не сомневайтесь, господин граф, — тут она начала кланяться так быстро, что у меня в глазах зарябило, — мы устроим госпожу со всеми удобствами и будем заботиться о ней, как о родной матери.

— Хоть у кого-то есть здравый смысл, — заявил граф и ядовито добавил: — Надеюсь, хозяйка не будет больше возражать?

Мрачно промолчав, я от души пожалела, что привязала Лексуса слишком крепко. Его зубки были бы сейчас как раз кстати. Цапнул бы за ляжки и его сиятельство, и её милость, чтобы сбежали отсюда куда подальше.

— Вот и решили, — подытожил граф и помахал рукой госпоже Анне: — Всё улажено! Я сегодня же прикажу, чтобы горничные доставили вам ваши вещи.

— Ещё и горничные?! — выпалила я. — У нас не пансионат для благородных вдов! При всём уважении!

— Не надо горничных, Амби, — нежно сказала госпожа Анна, подходя к нам. — Я уважаю волю хозяйки, и буду жить здесь одна. Обойдусь без слуг.

— Вам не стоит себя стеснять, — решительно вмешалась Жонкелия. — Две или три служанки просто необходимы вашей милости, и ничуть нам не помешают.

Я кашлянула в кулак, и сразу получила от мамаши Жо локтем в ребра.

— Не помешают! — повторила она, свирепо глядя на меня.

— Тогда я сегодня же перееду к вам, — госпожа Анна была сама любезность.

Граф подал ей руку, и парочка удалилась, обсуждая красоты природы и ясную погоду с птичками.

— Ну и зачем вы встряли, мамашенька? — сказала я, когда граф усаживал свою бывшую пассию в карету. — Вы хоть знаете, кому разрешили жить на нашей мельнице? Это же ведьма чистейшей воды.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Которая платит деньги, — напомнила мне Жонкелия, тоже глядя на графа и даму. — Да за таких людей надо держаться двумя руками, глупая! Лучше быть любовницей графа, чем…

Она осеклась на полуслове, теребя фартук.

— Что же вы замолчали? — сказала я сквозь зубы. — Договаривайте, раз начали! Чем там быть хуже, чем любовницей графа?

Жонкелия замялась, но потом выдала, воинственно скрестив на груди руки:

— Это всяко лучше, чем быть женой сумасшедшего судьи!

Вот скажите, пожалуйста, откуда она узнала-то?! Что судья делал мне предложение? И нечего называть его сумасшедшим! Он размышляет гораздо лучше тех, что считают себя самыми нормальными и умными.

Я наговорила бы кучу резкостей старухе, которая лезет не в своё дело, но тут позади нас раздался нежный голосок:

— Добрый вечер, хозяюшка! Добрый вечер, сударыня Жонкелия!

Мы с мамашей Жо так и подскочили, но это была всего лишь Сюзетт Квакмайер — в платочке, повязанном под подбородком, и с корзинкой в руках.

— Вы прямо подкрались, дорогая Сюзетт, — заметила я, недовольная, что девица могла услышать ворчание Жонкелии по поводу господина судьи.

— Я поздоровалась с вами, но вы не сразу услышали, — она улыбнулась, и я снова подумала, что рот у неё широковатый.

— Мы провожали господина графа, — хмуро сказала мамаша Жонкелия.

— Господин граф приезжал молоть зерно? — спросила Сюзетт вполне невинно, но я сразу насторожилась.

Жизнь в Тихом Омуте к приветливости не располагала, и поэтому улыбчивая дочь лавочника хороших чувств у меня не вызвала.

— Вы тоже насчет зерна? — проигнорировала я её вопрос.

— Нет, — покачала она головой и протянула мне корзинку, — принесла вам гостинец от матушки — здесь имбирное печенье и несколько яблочек для вашего ослика.

— Благодарю, — сказала я, не торопясь брать корзину.

— И ещё хочу пригласить вас и матушку Жонкелию в воскресенье на свадьбу моей кузины. Приглашена вся деревня, отец позвал городских музыкантов, а дядюшка Себастиан купил десять бочек пива.

— Богато собираетесь праздновать, — согласилась Жонкелия и взяла корзину. — Мы придём с удовольствием. Поклон и тысячу благодарностей вашей матушке.

— Мы подумаем, — сказала я ледяным тоном. — Какая жалость, что как раз на воскресенье у меня назначена встреча с графом. А его светлость не любит, когда планы меняются.

— Свадьба будет до утра, — сказала Сюзет, пристально глядя на меня. — Вы же с господином графом не всю ночь беседовать собираетесь?

— Кто же их разберёт, — ядовито заметила Жонкелия. — Господа — они такие, очень говорливые.

— По-моему, мамашенька, это вы — слишком говорливая, — огрызнулась я. — И всё не по делу.

— А в пятницу у нас девичник, — как ни в чём не бывало продолжала дочка лавочника. — Может быть вы, хозяюшка, тоже придёте? Соберутся все незамужние девушки…

— Ну я, как бы, уже не девушка, — возразила я.

Пятница! В придачу к шабашу мне ещё девичника не хватало. Кто знает, как там надо вести себя на девичниках. Только-только я освоилась на мельнице, и надо опять выходить из зоны комфорта, тащиться туда, где сборище народу, и надеяться, что не скажу чего-нибудь лишнего? Нет, наши благодарности — но нет.

— Конечно, вы не девушка! — засмеялась Сюзетт, показав ямочки на щеках. — Но вы сможете дать Клариссе парочку советов, как вести себя с мужем в первую брачную ночь. И мы тоже послушаем.

— Да пойдёт она, пойдёт, — заявила мамаша Жонкелия. — Это она так ломается, для вида. Будет в пятницу, как миленькая.

— Вот и хорошо, — Сюзетт склонила голову к плечу, рассматривая меня очень благожелательно.

Как мне показалось — слишком благожелательно.

— Вам всё равно надо развеяться, — дочка лавочника потянулась погладить меня по руке, но я сделала вид, что именно в этот момент мне понадобилось поправить волосы.

Не знаю, поняла Сюзетт или нет, что мне неприятны её прикосновения, но продолжала она всё тем же сочувственным тоном:

— Мы видели, как вам было плохо после смерти мужа. Но жизнь продолжается, верно? И вам надо немного повеселиться.

— Благодарю за заботу, — проворчала я, с облегчением наблюдая, как карета графа исчезает за поворотом дороги.

Это давало хоть какую-то передышку. Кто знает, что там произойдет с донной Анной? Вдруг приворотное зелье потеряет свою актуальность?

— Жаль, что хозяин Бриско больше не с нами, — вздохнула Сюзетт. — Он так славно пел свадебные песни. Особенно эту, про курочку… Может, вы её споёте, хозяйка?

Разговор нравился мне всё меньше и меньше. И само приглашение тоже не нравилось. А вдруг Сюзетт — одна из ведьмочек, которые собираются на моей голубятне?.. А вдруг — нет? И её слова — только слова, безо всякого тайного смысла?

— Не думаю, что сейчас время для песен, — сказала я.

— Ну так не пой, а просто сходи, — мамаша Жо взяла корзину с гостинцами под мышку и пошла в дом. — Посмотришь, как другие веселятся.

— Мамашенька… — начала я угрожающе, но Сюзетт Квакмайер мягко перебила меня.

— Не отказывайтесь, хозяйка, — сказала она, теребя ленты чепчика. — Вы целый год жили затворницей. Приходите, будем вам рады.

Она попрощалась и пошла в деревню, помахивая время от времени мне рукой. Я тоже помахала в ответ, хотя и без энтузиазма. До пятницы ещё далеко, но нечисть, похоже, притащилась на мельницу уже сегодня.