Глава 14. Песенка про курочку

Шлёпнув его по пальцам, я прокашлялась, прежде чем говорить:

- А я бы - честное слово! - отлупила вас. Только замка под рукой нет. Вы бы лучше продолжили расследование, господин Кроу, а не приставали к порядочным женщинам. Спускайтесь! У меня уже ноги затекли тут стоять.

- А я бы тут до утра простоял, - проворчал он, но начал спускаться.

Я тоже осторожно поползла вниз, и когда стояла на последней перекладине, судья обхватил меня за талию и поставил на землю, прямо перед собой, притиснув поближе.

- Вы что себе позволяете? - возмутилась я, пытаясь освободиться из его рук. - Повторяю, я

- порядочная женщ.

- Порядочная, - согласился судья таким тоном, что я забыла вырываться. - Только ведьмы, вроде, не удивились, когда вас увидели?

- А-а... э-э... - протянула я, пытаясь припомнить, что сказала Модести, когда я появилась.

Но слова ведьмочки (а то, что блондиночка и все остальные были ведьмами - я ничуть не сомневалась), вылетели из головы напрочь. Я помнила только, как судья прижимался ко мне, и как мы целовались, словно подростки.

- Похоже, они там даже рады были вас видеть, - продолжал судья.

В темноте я не видела его лица, но голос был вкрадчивым.

- И почему-то вас назвали госпожой. Почему это, хозяйка?

Воспоминания о поцелуях стремительно улетучивались, а на смену им приходили страх -самая настоящая паника. Я и сама не отказалась бы узнать, почему милашка Модести так цеплялась за меня, и почему девицы возле лавки Квакмайера говорили о мельничихе Эдит, как о своей наставнице. Чему это она должна была учить деревенских барышень? А вдруг. вдруг, это не мельник, а Эдит была колдуньей?!.

Колени у меня подкосились, и я бы точно упала, но судья продолжал держать меня и нашептывал мне на ухо:

- Говорят, ведьму можно узнать по рыжим волосам. А вы ведь рыжая. Не поэтому ли Шолдон стрелял в вас?

- Всегда думала, что цвет волос определяется Господом Богом, - нашлась я с ответом. - И праотец Давид, если помните, тоже был рыжим. Означало ли это, что он тоже имеет отношение к колдовству.

- А ещё ведьму невозможно переговорить, - судья вроде как усмехнулся, но в темноте я ни в чем не была уверена, - они так сильны в схоластике, что заболтают и философа из королевского университета. И ещё у них зелёные глаза. - он вдруг замолчал, а потом выругался: - Вот чёрт!

- Где?! - перепугалась я и оглянулась, потому что было вполне закономерно после водяных и ведьм ожидать появление каких-нибудь чертей.

Не волнуйтесь, до чертей ещё не дошло, - угрюмо сказал судья. - Но я бы очень хотел знать, какого чёрта тут происходит. Предупреждаю, хозяйка, сейчас самое время рассказать правду. Потому что потом может быть слишком поздно. Вы узнали, кто был на вашей голубятне?

Я кусала губы, разрываясь между желанием рассказать ему обо всём и чувством самосохранения. Кто знает, что расскажут девицы под пытками, если я выдам Модести, Хизер и остальных кого разглядела? Не будет ли Светочка заперта вместе с ними в одну клетку, а потом отправлена на один костер? И ведь никого не убедят мои слова, что я не имею никакого отношения к жизни мельничихи из Тихого Омута. Прямо обхохочешься, если представить, как я объясняю суду и инквизиции: прастити грешную. не виноватая я. это всё моргелюты - будь они неладны.

- Не узнала, - произнесла я медленно, упираясь ладонями судье в грудь. - Всё произошло так быстро... Отпустите, пожалуйста, господин Кроу. Что вы в меня вцепились, в самом деле?

Он тоже медленно, словно нехотя, разжал руки, и я отошла на пару шагов, на подламывающихся коленях. Подняла метлу и сразу почувствовала себя увереннее. Метла -мой единственный союзник против всяких там моргелютов, сборщиков налогов и дотошных судей.

- Предлагаю разойтись сегодня по домам, - сказала я, понемногу успокаиваясь. Признаться, гораздо большее впечатление на меня произвели поцелуи на лестнице, чем хороводы голых девиц. После попадания в другой мир и знакомства с моргелютами, ведьмочки казались почти детской сказкой. - Уже глубокая ночь, а работу на мельнице никто не отменял. Мне завтра вставать рано. Да и вам надо поразмыслить, что тут происходит.

Судья молчал, и даже не видя его, я ощущала, что он с трудом сдерживает гнев. А чего же ждал Чёрный Человек? Что я брошусь ему в ноги каяться? Нет, спасибо. Кайтесь сами, ваша честь.

- Спокойной ночи, - сказала я, потому что он говорить не собирался. - И не бродите здесь по ночам, а то собаку нечаянно спущу.

- Кто-то боится вашей собаки, - буркнул он.

- Всего доброго, - я повернулась к судье спиной и пошла к дому, стараясь держаться тропки между грядками.

- Хозяйка, подождите, - окликнул меня судья и догнал, естественно, пробежавшись по моей луковой плантации.

- Чего вам? - я воинственно перехватила метлу. - Имейте в виду, я ни в чем.

- Если нужна будет помощь, - перебил он меня, - то я живу в двухэтажном доме, на окраине. Если идти от лавки Квакмайера, то забираете влево. Там растут два тополя, не ошибётесь.

И зачем он говорил мне это? Вряд ли кто-то в Тихом Омуте не знал, где дом судьи. Догадался?.. Сердце моё ёкнуло и задрожало, но судья теперь сам поторопил меня:

- Ладно, топайте в дом. Буду здесь, пока не зайдёте и двери не закроете.

Я не стала уточнять - или он собирался следить за мной, или караулить меня от кого-то. Побыстрее добралась до крыльца, по пути чуть не наступив на спящего возле будки пса, взлетела по ступенькам и закрыла дверь, для верности привалившись к ней спиной.

На мельнице было тихо-тихо, только из чулана, где спали наши работники, доносилось тоненькое похрапывание, да журчала под окном вода, и шлёпали лопасти колеса - плюх. плюх. плюх.

- Плюх-плюх, - задумчиво повторила я вполголоса. - Вот тебе и блинчики.

Только сейчас мне стало холодно, и я поплотнее закуталась в платок и застучала зубами. Зачем судья пришел к мельнице? Подозревает Эдит Миллард в организации шабаша? А ведь он недалёк от истины. Что же вы за люди такие, покойные мельник и мельничиха? И почему вокруг вашей жизни и смерти столько тайн?

Я поднималась по ступеням, пытаясь связать воедино убийство Бриско, самоубийство Эдит, быстрое богатство и быструю нищету, моргелютов и курочек... Стоп. А при чем тут опять курочки?.. С чего вдруг я вспомнила про этих злосчастных, кем-то прирезанных, курочек?

Замерев на середине лестницы, я почувствовала, как пот выступил на висках и на лбу, потому что сквозь мерное плюхи-плюхи и храп пробился вкрадчивый шёпот:

- Цып-цып-цып... Иди сюда, цыпа. Где же ты?..

Первым моим порывом было бежать и прятаться - а куда, уже не важно. Но спустя пару секунд бежать я передумала и вытерла вспотевший лоб. Кто бы тут ни искал курочек, меня запугать не получится. Метла по-прежнему была при мне, и с чего это мне бояться кого-то, кто рыскает по округе в поисках куриц, когда я пережила моргелютов и голых ведьм?

- Кто здесь? - крикнула я, сбегая по лестнице.

Мне послышался шорох в кухне, и я пошла туда, держа метлу наперевес.

Было тихо и темно, и я ориентировалась по слуху - шорох справа. шорох слева. Я крутанулась в одну сторону, в другую, для верности ткнув метлой.

Послышался тихий смешок, а потом кто-то невидимый снова зашептал-зашелестел:

- Где курочка, Эдит? Она моя.

Всё-таки - Эдит!

Меня снова прошиб пот, но сдаваться я не собиралась.

- Какая курочка? - презрительно спросила я в темноту. - Что за бред?

- Отдай курочку, если хочешь жить!.. - шёпот прозвучал прямо за моим плечом.

Я дёрнулась вперед и вниз, интуитивно увернувшись от чего-то острого, царапнувшего меня по шее слева, и наотмашь рубанула перед собой метлой вокруг себя. Полетели сбитые со стола чашки и ложки, загрохотала печная заслонка, падая на пол. Я молотила метлой наугад, и мне чудилось, что из темноты тянутся когтистые крючковатые пальцы!..

Только через минуту-полторы я поняла, что никто больше на меня не покушается, и на мельнице по-прежнему тихо, только в комнате, где спали работники, прекратился храп, и там недовольно и сонно заворчали.

Я подождала ещё, но теперь не услышала ничего, кроме плеска воды и скрипа колеса. Какие курочки?! Что тут, вообще, происходит?!.

Пошарив по столу, я не нашла ни свечки, ни кресала, и решила на этом закончить бой с нечистью - удрала к себе в комнату, потому что рядом с Жонкелией всяко было поспокойнее. Я пристроила метлу рядом с постелью, готовая вскочить в любой момент. Но мельница в эту ночь успокоилась, и больше никто не искал курочек, и в голубятне до утра не зажигался свет - я время от времени вставала и подходила к окну.

Когда утром Жонкелия прекратила храпеть и проснулась, потягиваясь и ворочаясь в постели, я сразу приступила к расспросам.

- Ну-ка, мамашенька, - потребовала я, усаживаясь на край её кровати, - рассказывайте всё, что знаете о курочках Бриско. Достали меня эти курочки!

- А что случилось? - сон со старухи мигом соскочил, и она села в постели, угрюмо и встревожено глядя на меня.

С растрепанными полуседыми волосами, с крючковатым носом, она больше всех походила на ведьму, но я-то уже знала, что настоящие ведьмы в Тихом Омуте - вовсе не старухи с длинными носами, а юные красавицы, во главе которых стояла не менее распрекрасная Эдит.

Я рассказала Жонкелии, что произошло ночью, умолчав о том, что мы учудили с судьёй на лестнице возле голубятни, и старуха побледнела, схватившись за ладанку на шее.

- Ничего не знаю, - пробормотала она, - курицы у нас в вольере... Дома никогда не было куриц...

«Моя курочка-цокотурочка...», - вспомнились мне слова песенки, что напевал Римсби. И Жонкелия тоже говорила про цокотурочку.

- А что это за песенка такая интересная, - медленно произнесла я, вспоминая все те случаи, когда я случайно или нет слышала про эту курочку, приносящую деньги, - про курочку-цокотурочку?..

- Обыкновенная песня, - Жонкелия передернула плечами, как делала всегда, когда, по её мнению, я говорила глупости. - Её всегда поют на свадьбах.

Щёлк! У меня в голове будто лампочка вспыхнула!

- Мамашенька, - я в порыве чувств схватила старуху за руку, - а ведь ваш сын очень любил свадьбы?

- Да, - ответила она озадаченно, пытаясь освободить ладонь из моих пальцев.

- А эту песенку про курочку он, случайно, не пел?

- Пел, - подтвердила она. - Он всегда её напевал.

- Спойте мне её, - велела я, отпуская Жонкелию, и она сердито затрясла рукой - кажется, я слишком сильно её сдавила.

- Спеть песню? - спросила старуха таким тоном, будто я смертельно её оскорбила. - Нам работать надо, а не песни петь!

- Спойте, это важно, - настаивала я. - Мне кажется, всё дело в этой песне.

- Когда кажется - опохмелиться надо, - фыркнула старуха, но запела - немилосердно фальшивя, гнусаво и с отвращением.

Слова у песенки были простыми. Они запоминались легко, так же, как и незатейливый мотивчик:

- Будем, женушка, домик наживать. Поедем мы с тобою на ярмарку гулять, Купим черную курочку себе,

И будут все завидовать и мне, и тебе.

Моя курочка-цокотурочка,

По двору ходит,

Крылья расправляет,

Меня потешает.

Зернышки просит,

Денежки приносит.

Были там ещё куплеты про покупку уточки, гусочки, а потом бычка, но они не произвели на меня впечатления. Все мои мысли были заняты этой самой курочкой, о которой говорилось в начале песенки.

- Мамашенька, - продолжала я расспрашивать дальше, - а эту песню ваш сын сам придумал?

- С чего бы? - изумилась она. - Да её везде поют. Каждый на свой лад.

Моя великолепная теория потерпела крах. Значит, не Бриско - автор свадебной песни, а значит, я зря надеялась найти в словах подсказку. Но всё равно эта чёрная курочка не давала мне покоя. Где же я слышала про чёрных курочек? Разве только читала сказку, где к мальчику Алёше приходила во сне чёрная курица? Там эта несчастная курятина была министром в подземном королевстве... А у нас в наличии только водяные и ведьмы... Или я ещё познакомилась не со всей нечистью Тихого Омута?

- В Тихом Омуте тихо не бывает, - задумчиво произнесла я.

- Одевайся, давай, - Жонкелия спихнула меня с кровати. - Работа не ждет.

- Не ждёт, - согласилась я, вооружаясь гребнем, чтобы расчесать свою рыжую гриву.

Рыжая. хорошо, что Эдит - не зеленоглазая. Иначе судья точно обвинил бы меня в ведьмачестве. Судья. Но ведь он сам предлагал помощь. Может, не помощь, а намекал, что чистосердечное признание облегчит наказание?

Я припомнила всё, что говорил и делал Кроу с момента нашей первой встречи.

Да он сам - странный и очень себе на уме. Ещё и жена эта... с которой он в разводе... Вот бы узнать побольше, почему он развелся. Конечно, мне это ни к чему. Но вдруг окажется, что неудачная семейная жизнь судьи имеет отношение к делу Бриско? Ой, Светик, не придумывай оправданий, признай уже.

- Чего копаешься? - заворчала мамаша Жо, которая уже подвязывала платок. - Надо по ночам спать, а не по голубятням лазать.

- Угу, - согласилась я, крайне недовольная собой. Потому что роман с судьей (да и вообще с кем-либо) в мои планы попаданки не входил. И если мужчина потискал тебя и умилил своей неумелостью в поцелуях, это не значит, что ты должна терять голову и падать ему в объятия.

- Ты проснёшься сегодня или нет? - возмутилась Жонкелия.

- Уже, - сквозь зубы процедила я. - Так что не надо орать, мамашенька. Мы тут не глухие.

Но спустившись в кухню, старуха развопилась ещё сильнее - когда видела следы моего ночного боя. На полу валялись разбившиеся глиняные тарелки, корзинка со вчерашними питами и булочками, и всё это было присыпано солью из опрокинутой солонки, для завершения картины.

- Ты пьяная была, что ли? - ругала меня Жонкелия, приводя кухню в порядок. - Всё тут разнесла!

- Вас бы сюда, - ответила я, но даже не обиделась, потому что сейчас не было времени на обиды.

Мало того, что мельницу оккупировали водяные вкупе с ведьмами, но Жонкелия была права - курочки курочками, а никто не сделает работу за нас.

Несколько дней я только и делала, что пекла питы для клиентов, привозивших зерно на помол, готовила на разные лады рыбу и яйца, пекла вкусные блинчики и варила похлёбки из солонины и круп, чтобы наши работники (которые трудились вполне себе на совесть), были сыты и довольны. Жонкелия выполняла роль надсмотрщика (что ей очень нравилось), и параллельно выдергивала лук, потому что его пора было сушить и обрезать. А ещё привезли дрова, и надо было заплатить тому, кто их переколет, а потом перетаскать в дровяник, укладывая ровными поленницами.

Иногда у меня голова шла кругом, когда я прикидывала, сколько ещё необходимо сделать, чтобы по-человечески пережить предстоящую зиму. Иногда хотелось поплакать, потому что казалось невозможным осилить всё это - и работу на мельнице, и готовку, и стирку, и работу в огороде.

Но я запрещала себе нюнить и каждое утро принималась за дело с удвоенным усердием. И ещё я всё время думала и делала записи на той бумаге, которую ссудил мне доктор Ларк. Конечно же, я делала записи и для него - трижды в день очень внимательно наблюдая, какие птицы вьются вокруг мельницы. Но это были только сойки и воробьи. Голуби не появлялись (чему я была очень рада, в отличие от доктора).

Не появлялся и мой ночной невидимый гость - я не слышала больше шепота о курочках, и оставалось только гадать, что послужило причиной затишья. В деревню я не ходила намеренно, потому что ещё не решила, как вести себя с Модести, Хизер и прочими красотками, застигнутыми мною с поличным. Сами они никак не давали о себе знать, и я решила пока притвориться, что ничего особенного не произошло.

Оставался ещё судья Кроу, который каждый день проезжал мимо на своем вороном. Обычно я поджидала его на дороге, с завязанной в узелок чашкой, в которой были либо блинчики, либо сахарные пышки, либо яичные конвертики с рубленой солониной или рыбными кусочками. Мы с судьей обменивались парой фраз о погоде, желали друг другу доброго дня, и я, вручив угощение, убегала домой, а судья ехал дальше, уныло поглядывая в сторону мельницы.

Я умышленно не заводила разговора о том, что произошло ночью возле голубятни, а когда судья пытался делать намеки, сразу прощалась.

Вечером я снова поджидала его, чтобы забрать пустую чашку и вручить другую - с ужином, но снова отказывалась говорить о чем-либо, кроме погоды и работы на мельнице.

Мельница - вот что сейчас было самым важным. Пока ремонтировали мельницу графа, я старалась не упустить ни одного грошена, старательно складывая в поясную сумочку монетку к монетке, а вечером записывая доходы. Жонкелия ворчала, что я совсем обленилась, но не мешала мне заниматься тем, что казалось ей совершенно ненужным.

А у меня, наконец, появилось время для бухгалтерии, потому что теперь на мельнице жили два мужика, которые таскали мешки и засыпали зерно в жернова.

Но я взяла задаток у графа, и надо было задаток оправдывать.

Поэтому я прихватила с собой почти все деньги, когда в заранее оговоренный день вместе с господином Квакмайером и ещё одним уважаемым господином отправилась в город, чтобы заключить договор по долгу. Уважаемый господин - мой второй свидетель - оказался деревенским шорником, у жены которого я покупала масло и сметану отменного качества. Он вольготно расселся в повозке лавочника, наслаждаясь путешествием, насвистывал и ласково поглядывал на меня и на Сюзетт, которая поехала в город вместе с отцом.

Время от времени шорник начинал вполголоса напевать песенки про прекрасных дев, чьи щечки румянее яблок, но после многозначительного покашливания Квакмайера смеялся и умолкал.

Что касается меня и Сюзетт - мы не обращали на шорника внимания. Во-первых, он был весь седой и тощий, как вяленая вобла, во-вторых, мне было о чем подумать по дороге, а в-третьих, Сюзетт болтала, как заведённая, донимая меня деревенскими сплетнями. Она шептала мне на ушко, прикрываясь ладошкой. Порой в её рассказах мелькали имена Модести и Хизер - первая была «глупая, как поросёнок», а вторая «злая, как собака». Из этих сплетен невозможно было узнать ничего интересного о ведьмочках, но я делала вид, что слушаю очень внимательно, иногда выдавая что-то вроде: «Да что вы?», «Неужели?», «Ничего себе...».

В городе мы первым делом завернули к нотариусу. Вопреки моим надеждам, кредиторы моего мужа заявились без опозданий - я передала письмо для них через судью Кроу. Притащили они и расписки Бриско. Нотариус и я осмотрели их самым внимательным образом, но придраться было не к чему. Я не могла опровергнуть, что расписки написаны моим мужем, поэтому пришлось признавать долг в той сумме, в какой он есть, и составлять договор.

По предъявленным распискам и с пересчетом процентов, я была должна гончару -восемьсот тридцать семь серебряных монет, а плотникам - по пятьсот тридцать семь. Условия оставили прежними - по серебряной монете за десять дней просрочки. В качестве первого взноса по долгу я сразу уплатила один золотой, который равнялся двенадцати серебряникам. Получилось - по четыре серебряных монеты на каждого кредитора. Произведя в уме нехитрые арифметические действия, несложно было убедиться, что если я буду платить по золотому в месяц, то выплачивать один только долг мне придется пять лет. А проценты за просрочку будут набегать и набегать. Это значит, что мне надо поторопиться с уплатой долга, если я не хочу платить до конца своей жизни. Но сейчас, хотя бы, я получила фиксированную сумму и начала выплаты - а это гарантия, что меня и мамашу Жо не загребут за долги в тюрьму.

- Приятно иметь с вами дело, хозяйка, - сказал с отвращением гончар, когда договор был подписан, и его слова совсем не соответствовали тону. - Всего доброго, - и он протянул руку, чтобы взять расписку, которая лежала перед нотариусом.

Я оказалась проворнее и схватила все три расписки.

- У нас новый договор, - сказала я, сворачивая расписки трубочкой и засовывая себе за корсаж. - Расписки теперь мои.

- Это что делается?! - переполошился гончар. - Отдавайте их немедленно!

- С чего бы? - парировала я. - Чтобы через год вы предъявили их по новой? Точной даты-то на расписках нет.

- Вы нас в мошенничестве обвиняете? - гончар сжал кулаки, плотники тоже заволновались, но рядом находились нотариус, Квакмайер и шорник, и до потасовки дело не дошло.

- Не обвиняю, - ответила я, примиряющее. - Просто защищаю свои права. Кто знает, кому в руки попадут эти расписки?

Кредиторы приготовились спорить, но нотариус принял мою сторону.

- Дама права, - сказал он важно. - Новый договор составлен, теперь расписки утратили силу. Они вам не нужны, судари мои.

- Тогда их надо уничтожить! - выпалил гончар.

Он так и смотрел на мой красный корсаж, но вряд ли с сексуальными намерениями. Жадность - вот что было в его взгляде. И жадность была вовсе не к женским прелестям.

- Они останутся у меня, как память о покойном муже, - заявила я холодно и для верности прижала ладонь к краю корсажа.

- Это её право, - поддакнул нотариус.

- Это глупо! - возмутился гончар, и товарищи его поддержали.

- Совсем нет, - усмехнулась я. - Если вдруг кто-то предъявит новую расписку о долге моего мужа, мы сможем сличить почерки. Я всего лишь бедная наивная женщина, которую так легко обмануть. А с этими расписками обмануть меня будет труднее.

Гончару пришлось отступить, и он что-то прошипел сквозь зубы. Я была почти уверена, что он сказал «ведьма». Когда кредиторы удалились, нотариус вручил мне мою копию договора, я расплатилась за услуги, и в сопровождении Квакмайера и шорника покинула здание нотариата.

- А вы там были молодцом, - похвалил меня Квакмайер посмеиваясь и подкручивая ус, когда мы уже подошли к повозке, которую охраняла Сюзетт. - Не хотите подработать у меня коммивояжёром? Плачу по две серебряные монеты в месяц и пять процентов от каждой сделки.

- Благодарю, хозяин, - ответила я ему в тон, - но у нас с графом Фуллартоном намечается одно выгодное дельце, и я не могу распыляться.

- Дельце? - сразу навострил он уши.

- И крайне выгодное, - я таинственно понизила голос. - Но он просил меня молчать, и -простите меня! - я не скажу больше ни слова.

Шорник забрался в повозку, но я не спешила забираться следом за ним.

- Вы не с нами, хозяйка? - спросил Квакмайер, садясь рядом с дочерью. - Мы на рынок, буду покупать товары и по вашему списку. Сможете выбрать то, что вам нравится.

- Полностью полагаюсь на ваш вкус, - широко улыбнулась я. - У меня кое-какие дела в городе, поэтому встретимся на площади, возле ратуши. Во сколько мне быть там?

- Э-э... - Квакмайер мысленно прикинул время, - давайте в два часа.

- Буду непременно, - я приветливо кивнула Сюзетт и отправилась разыскивать кузнеца.

Кузницу я нашла довольно быстро, даже не слишком заплутав, и сделала заказ - две прямоугольные сетки из тонкой, но прочной проволоки, с мелкими ячейками, размером локоть на полтора.

- И припаяйте в самом низу решетки вензель, - попросила я. - С моими инициалами. Что-нибудь покрасивее, с завитушками.

- Решили поставить решётки на окна? - спросил кузнец. - Но лучше сделать ячейки покрупнее, иначе будет слишком темно в комнате.

- Это для чулана, там свет ни к чему, - заверила я его, заплатила задаток и отправилась к кожевнику, чтобы купить самого хорошего мездрового клея.

Конечно, в бумажном деле лучше бы пошел рыбный, но я не знала, смогу ли сделать его своими силами, поэтому решила не рисковать.

К двум часам я была уже на площади, с куском клея в холщевине и с вафлей в руке. Квакмайеры подъехали на гружёной до бортов повозке, шорник был немного навеселе, я уселась рядом с Сюзетт, и мы покатили в Тихий Омут.

- А что у вас тут за дела, хозяйка? - вежливо спросила Сюзетт, которую я щедро угостила вафлей.

- Занимаюсь благоустройством дома, - ответила я небрежно. - Зима, знаете ли, близко. А у нас все окна повыстеклены.

- Стёкла дорого стоят, - заметил лавочник, лениво понукая лошадей. - Но дороже обойдется доставка. Дорога у вас на мельнице - ну и дорога!

- Граф пообещал спонси... оплатить постройку дороги, - приврала я, потому что граф ещё ничего точно не обещал. Обещал только посмотреть мою смету по расходам.

- Фуллартон? - недоверчиво переспросила Сюзетт, глядя на меня широко распахнутыми глазами. - С чего это господин граф так расщедрился?

- Я же тебе говорил, что у хозяйки язычок как надо подвешен, - добродушно засмеялся её отец. - Слышала бы ты, как она у нотариуса говорила. Как курочка цокотала, без запинки.

Мы с Сюзетт одновременно оглянулись на него.

Опять эта курочка. С чего бы Квакмайер заговорил о ней?

- Отец говорит, вы забрали расписки у этих гадких мастеровых, - Сюзетт снова посмотрела на меня, похлопав ресницами.

- Отчего же они - гадкие? - медленно сказала я. - Просто люди. В их глазах гадкие те, кто вовремя не отдают долги.

- Ну да, вы правы, - виновато засмеялась Сюзетт.

Нет, определённо - рот у неё и правда был широковат. Всё хорошо, только рот немного портил красоту.

Мы выехали на лесную дорогу, когда позади раздался бешеный перестук копыт.

- Кто там ещё летит? - недовольно сказала Квакмайер, сворачивая к обочине. - Тут как раз поворот - и столкнуться недолго.

«Лошадиное ДТП, - подумала я про себя. - Виновный промчался на красный свет. А, простите, светофор как раз не работал. То есть, светофора и в помине не было».

Лавочник оказался предусмотрительным, потому что если бы он продолжал ехать посредине дороги, столкновения точно было бы не избежать. Из-за поворота вылетел всадник в чёрном на чёрном коне - судья Кроу!.. Он мчался так, словно его преследовала вся нечисть мира одновременно.

- Осторожнее! - крикнул Квакмайер. - Так и шею свернуть недолго!.. - но судья уже скрылся из глаз. - Вот сумасшедший, - сплюнул лавочник. - Куда он так летит? На пожар, что ли?

Я бы тоже не отказалась узнать, куда это так торопился наш судья, но промолчала, хотя путешествие сразу перестало быть приятным. Я ёрзала, сидя на мешке, набитом сеном, который служил сиденьем в повозке, и мысленно понукала лошадей быстрее переставлять копыта.

Честное слово, я бы пешком добралась быстрее!..

Но в повозке ехало моё добрище - несколько штук полотна, жаровня, кусок мездрового клея, и мне не хотелось оставлять их без присмотра. Особенно клей, который я держала на коленях, не выпуская из рук, как самое драгоценное сокровище.

Вопреки моим опасениям, мельница стояла на прежнем месте и была в целости и сохранности. И на самой мельнице всё было в порядке - Жонкелия как раз принимала очередного посетителя с повозкой, груженной до краёв мешками с зерном.

Тут уже некогда было размышлять над странностями господина Кроу. Жонкелия покрикивала на работников, я забрала покупки, попрощалась с Квакмайерами и шорником, и помчалась в кухню - стряпать луковые, готовить ужин строить планы на завтра.

Этим вечером (очень ожидаемо) судья не проехал мимо мельницы. Не было его и утром. Я зря простояла полчаса на дороге, прижимая к груди чашку с французским омлетом по-деревенски - внутри яичного блина запекались кусочки солонины, обжаренный лук и душистые травы.

Всё это было странно, но я утешала себя тем, что дел у судьи всяко больше, чем у мельничихи, и если бы произошло что-то по-настоящему ужасное, господин Кроу уже нарисовался бы и задавал всякие каверзные вопросы, сдвигая свою нелепую шапочку-клюв на затылок.

А пока мне тоже надо было уделить время особым делам, а именно - выполнению нашего с графом договора.

Для этого были собраны в груду тряпки, которые мы с Жонкелией выгребли во время уборки со всей мельницы и сначала собирались сжечь. Тряпье было грязным и засаленным, что-то - откровенная ветошь, но пришлось побороть брезгливость и, вооружившись ножницами, разрезать эту ветошь на кусочки. Я старалась резать на лоскуты помельче, но это оказалось не так-то легко - крепкая натуральная ткань поддавалась с трудом, поэтому я провозилась почти до полудня, натерев колечком от ножниц мозоль у основания большого пальца.

Далее на заднем дворе, рядом со злополучной голубятней, соорудили небольшой очаг, обложив его камнями, и навесив над огнем старый котел, который Жонкелия пожертвовала

- как от сердца оторвала, и только после моего клятвенного обещания, что скоро мы купим три новых котла.

Потом по моей гениальной задумке полагалось варить тряпки с известью. Но проблема была в том (нет, речь не шла про Жонкелию, которая стенала, что моя затея - напрасный перевод дров и прямо об этом высказывалась), что я не знала ни пропорции, в которой следовало засыпать известь, ни того, нужно было засыпать гашеную известь или активную.

В список необходимых покупок были внесены весы и кожаные перчатки. Мездровый клей я растворила в ведре, и хотя он был не самого лучшего качества, решила использовать именно его, потому что переводить муку на клейстер я не решилась (это кощунство -тратить продукты), а варить рыбий клей казалось мне делом сложным и муторным. К тому же, второго старого котла, для варки клея, на мельнице не нашлось, а брать для этих целей котёл, в котором мы варили супы и похлёбки было точно неразумно.

А ведь надо было ещё организовать место для сушки бумаги, обзавестись прессом и приготовить специальные формы...

Вытащив все запасы извести, хранившиеся на мельнице (о да, опять пришлось выслушать многое от мамаши Жо), я разделила известь на порции и бухнула в котел с тряпками и водой около килограмма.

Переждав, пока из котла минут пять валил столб белого дыма (пришлось успокаивать прибывших на помол зерна клиентов, что это - не пожар), я подбавила огоньку и перемешала варево черенком метлы, хихикнув про себя, что сейчас я похожа на самую заправскую ведьму - посмотрел бы судья.

Далее следовало беспрерывно варить тряпичную массу часов десять-двенадцать, а поэтому можно было проверять котёл периодически, и уделить время другим домашним делам.

При помощи Жонкелии я тщательно выстирала покупное белье и села мастерить простыни и наволочки, мечтая, как наконец-то застелю постели нормальным бельем. Жонкелия же подсказала, сколько требуется купить ткани, чтобы сшить на зиму теплые юбки, стеганые кофты, сколько купить шерстяных ниток, чтобы связать к холодам носки и чулки. Всё это я тщательно записала, собираясь купить в следующий свой поход в город. Кузнец сказал, что решетки будут готовы через три дня, и заказ следовало забрать. А для этого снова пришлось бы просить кого-то подвезти меня - хотя бы обратно, потому что тащить на спине металлические решётки мне совсем не улыбалось.

Тут очень нужен был судья, но к вечеру он снова не появился, а перед самым закатом к нам прикатил крестьянин с очередной порцией зерна и новостью - господин Римсби утонул вчера под вечер, похороны назначены на субботу.

- То есть как это - утонул? - спросила я резко, позабыв о варившихся тряпках, хотя как раз собиралась отправиться на задний двор, помешать в котле. - Где это он утонул?

- Да совсем недалеко от вас, - крестьянин махнул рукой в ту сторону, откуда совсем недавно судья вывозил труп Шолдона. - Зачем только он в озеро полез?

- Вот именно - зачем, - мрачно буркнула Жонкелия и прикрикнула на работников: - Что уши развесили? Человек торопится! Ночь на дворе! Быстро разгружаем телегу и быстро тащим мешки на помол!

Она ушла следить, как будут засыпать зерно в жернова, а я принялась осторожно расспрашивать клиента:

- Бедный господин Римсби и правда утонул?

- Без сомнений, - бодро ответил крестьянин. - Дохляк дохляком, значит.

- Я не об этом, - воровато оглянувшись по сторонам, я понизила голос: - Он утонул сам... или ему помогли?

- Да кто ж его разберет? - крестьянин почесал затылок. - Понятно, что по Римсби никто плакать особо не станет. Но граф очень переживал. Такого слуги лишился. Просил судью, чтобы дознание проводилось со всей строгостью.

- Судья ведёт это дело? - спросила я.

- А кто же ещё? - крестьянин пожал плечами.

Тут потянуло гарью, и я рванула на задний двор, чтобы плеснуть воды и перемешать мою драгоценную бурду.

Значит, вот как. ещё один утопленник.

Я орудовала метлой, стараясь дышать ртом, а мысли крутились точно так же, как тряпки, которые я гоняла в котле туда-сюда. С чего бы люди повадились топиться в моём озере? Да, в моём! Потому что теперь мне тут жить, и вовсе не хочется, чтобы меня обвинили в какой-нибудь чертовщине! И моргелюты не высовываются. Хотя хлеб жрут исправно.

В любом случае, у меня есть алиби - я ездила с Квакмайерами в город, и точно не могу быть причастной к убийству Римсби, хотя мотивы у меня были, и судья это знает.

Не было сомнений, что вчера судья летел именно потому, что обнаружили труп. Интересно, кто опять оказался таким проворным?.. Кто находит этих утопленников?..

Уже в сумерках я вывалила проваренные тряпки в углу уже опустевшего огорода, придавив их для верности камнями. Выглядело всё омерзительно, а через три недели обещало выглядеть ещё омерзительней. Задумчиво рассматривая варево, я сделала ещё одно неприятное открытие - тряпичная куча заметно уменьшилась в объеме. А мне ещё необходимо будет ее промыть, отбить, потом отжать и спрессовать. Так что бумаги получится не очень много. А тряпок на мельнице больше не было. Вот где промашечка, Светочка! Надо искать сырье, иначе поставить дело на поток не получится. Можно закупать у плотников опилки, но много ли они наопилят? Да и после последних событий с долгом Бриско к плотникам я относилась с недоверием. Рубить деревья самим? Мартышкин труд, да и цена на такую бумагу взлетит до небес - это же ещё лесорубов нанимать, и пильщиков.

- Э-эди-ит! - завопила с крыльца Жонкелия. - Бросай своё колдовство! Иди ужинать!

Я чуть не плюнула - колдовство! Ещё бы погромче покричала!

Мы поужинали, а потом отправились спать. Работники - в каморку за печкой, а мы с мамашей Жо - в спальную на втором этаже, где сейчас было гораздо уютнее, потому что посредине теплилась жаровня.

- Вот и отлично, - сказала я, занавешивая окно, - к зиме застеклимся, утеплимся, и всё будет хорошо.

- Если водяные гады не утопят нас следом за Римсби, - мрачно предрекла Жонкелия.

- Думаете, это моргелюты? - помедлив, спросила я.

- А кто ещё? - она разделась, расплела седые косы и улеглась, отвернувшись к стене, давая понять, что разговор закончен.