Глава 15. Стас

Это все водка окаянная. Иначе я никогда не поверю, что делаю это по собственной воле. Да и зачем, рук и члена всегда хватало, чтобы баба не ныла, что не кончила. Блядь…

Мне бы трахнуть уже эту девчонку и завалиться спать, но этот запах сносит башню.

Да и вид настолько манящий, что сон это последнее чем мне хочется сейчас заняться.

Да и целка она.

Будем считать, что это просто водка, которую я вливаю через свою слюну прямо в ее тело. Напряженное конечно, но такое охуенное тело.

Веду руками по стройным белым ногам.

Сжимаю бедра, раскрываю их для себя. Она не смотрит, может и правильно.

Этого никто не должен видеть. Как суровый опер Градов лижет какой – то девчонке. Но я бы убил того, кто сейчас бы пришёл меня остановить.

Потому что это нереально заводит, особенно когда пара движений языком сухую как терку вагину делают влажной, сочащейся, блестящей, как экзотический фрукт.

Выдержка подводит и вместо аккуратных движений кончиком языка я подтягиваю малышку к себе и вдавливаюсь губами, уже плохо себя контролируя. Открываю глаза и замечаю на себе удивленный, почти шокированный взгляд.

До срыва крыши хочется протолкнуть в нее хотя бы палец, понять, как узко в ней будет, как она сожмется вокруг меня, но это будет чуть позже.

Сейчас она кончит, расслабиться и сделаю с ней все что моей черной душонке угодно. И к тому времени, как буду в ней, Василиска обязана мечтать только о моем члене и забыть о существовании боли.

Чтобы позже, когда первая стадия стеснения пройдет она сама прыгала на мой член, словно это блять святой грааль.

Расстягиваю ее мягкие складки, малышка хныкает и сама словно трется об мои пальцы.

Она влажная и жаркая, и клитор прямо здесь – у кончика моего языка.

Глажу его, впервые пробуя вкус своей пленницы.

Медовая, блядь! Она реально медовая, как ванильный леденец, и одним махом наполняет собой мой рот.

Провожу кончиком по ее складкам, глубже, в самую сердцевину, привлекая так сильно, чтобы она сползла на мой язык.

Ее штормит, швыряет, но мне даже нравится, что только мои руки и рот помогают ей удерживаться в центре этого урагана, что я ей устроил.

— Хватит, боже! — хнычет Васька, изнемогая, пока я сам учусь, сам неопытный щенок, которому дали миску с молоком.

Но даже при этом, я уверен, что она кончит меньше, чем через минуту: тугой шарик плоти, по которому я легонько ударяю языком, делается чуть больше, моля ласкать его еще.

Жестче. Грубее. По-Градовски блять.

Можно было бы продолжать исполнять роль пиздолица: долго и упорно доводить до края, а потом начинать сначала.

Но тогда я как пацан концу в кулак, которым сдерживаю поток спермы, который как пробка вот вот выстрелит.

Нежные бедра вибрируют от напряжения, пока я вынимаю из пленницы стоны, о которых она наверняка будет вспоминать красная как рак.

Втягиваю клитор в рот, провожу по нему краем зубов, как лезвием ножа по шее. Вася снова и снова выкрикивает мое имя и в какой-то момент выгибается дугой, сжимает уже влажные простыни, кричит, изворачивается гусеницей.

Я снова погружаю язык в ее влагу. Сожрал бы, как голодное животное.

Жажда поймать вкус ее удовольствия ударяет в висок прицельным выстрелом ствола.

Еще несколько мгновений и сладкий сок льётся мне прямо в рот, пока Вася словно загнанный в угол зверёк дрожит, задыхаясь с открытым ртом.

Этот ее вид, этот ее стон две последние капли на раскалённой сковороде моей облитой маслом выдержки.

Я вспыхиваю, забывая о том, что планировал быть нежным, планировал действовать аккуратно.

Так сказать, провести последовательные оперативные мероприятия. Но в ситуациях, когда все выходит из-под контроля, единственным верным решением всегда оказывается бежать, догонять, стрелять.

Я резким движением достаю презерватив, натягиваю так, словно в спешке пистолет заряжаю. Давлю на сочную щель уже не видя перед собой ничего.

Я бы многое отдал сейчас, чтобы без резинки ощутить всю раскалённую жадность этой пульсирующей дырочки.

Но это успеется, а пока. Поднимаюсь выше, упираясь здоровым локтем в подушки, а слабой рукой, зажимая лоб рукой, чтобы не дёргалась.

Смотрю в голубые как озера глаза. Такие же озера, как в детстве, где всего одно лето было счастливым. Где всего одно лето я думал, что смогу быть нормальным.

— Градов, мне больно, — вырывает из морока голос.

— Стас.

— Что?

— Назови меня, Стас.

— Стас... — ее голос похож на шелест листьев в лесу, влажный, хриплый как после проливного дождя в июле. Но даже эта романтическая пурга в башке не мешает мне и дальше давить членом на узкую щель, подчиняя ее себе, делая шире, чтобы войти до самых звенящих как колокола яиц. — Мне больно.

— Боль пройдет, а я останусь. Терпи, — только и могу сказать.

Терпение, Градов, еще немного терпения. Не пытайся рвать ее на части, даже если этого хочется сильнее, чем дышать.

Слизываю солоноватую влагу с щек, позволяя себе медленно толкнуться внутрь хрупкого тела. Назад – и снова вперед, туда, где охуенно туго и горячо, как в аду.

До самой преграды.

Надавливаю.

Одно резкое движение, но и от него искры из глаз.

Вася выдрала бы волосы, будь они у меня, но просто вжимается ногтями в плечи пока я зажимаю рот поцелуем.

Слышу, как вибрация сорванного крика бьет по ушам, но все равно иду дальше. До упора. До дрожащих яиц. И больше нет шанса дать себе или ей передышку. Потому что это охуеть как слишком.

Слишком горячо.

Слишком туго.

Слишком влажно.

И единственное, что позволяю ей делать пока вколачиваю ее в кровать это отвечать болью на боль и дубасить меня. Но боль сейчас лишь распаляет, заставляет жилы рвать, пока член в ней поршнем ходит.

Гладко так, как только что смазанный маслом мотор моего зверя. И он ревёт внутри, только набирая с каждым толчком скорость. Все быстрее и быстрее.

Последние движения уже смазанные, словно рубленые, на пределе нервов, словно шаги после бурной пьянки, в честь очередного дела.

Безупречный баланс острого удовольствия и приятной расслабленности, от которой волосы на затылке становятся дыбом.

Чувствую, что выбился из последних сил.

Отваливаюсь в сторону, часто дыша. Вася лежит, не двигается, медленно поворачивает голову, смотрит на мой профиль, пока я медленно закрываю глаза.

— У тебя рука снова закровила, — а я киваю, пьяный, но хрен знает от чего больше. От водки или от девчонки этой.

— Да похрен. Я бы руку себе отсек, чтобы повторить каждое мгновение последних минут, — еле шевелю губами. Даже если эта девчонку мне подослали. Даже если потом ее придётся убрать

И единственное, что позволяю ей делать пока вколачиваю ее в кровать это отвечать болью на боль и дубасить меня. Но боль сейчас лишь распаляет, заставляет жилы рвать, пока член в ней поршнем ходит.

Гладко так, как только что смазанный маслом мотор моего зверя. И он ревёт внутри, только набирая с каждым толчком скорость. Все быстрее и быстрее.

Последние движения уже смазанные, словно рубленые, на пределе нервов, словно шаги после бурной пьянки, в честь очередного дела.

Безупречный баланс острого удовольствия и приятной расслабленности, от которой волосы на затылке становятся дыбом.

Чувствую, что выбился из последних сил.

Отваливаюсь в сторону, часто дыша. Вася лежит, не двигается, медленно поворачивает голову, смотрит на мой профиль, пока я медленно закрываю глаза.

— У тебя рука снова закровила, — а я киваю, пьяный, но хрен знает от чего больше. От водки или от девчонки этой.

— Да похрен. Я бы руку себе отсек, чтобы повторить каждое мгновение последних минут, — еле шевелю губами. Даже если эта девчонку мне подослали. Даже если потом ее придётся убрать