Глава 24.

Всего несколько секунд, и я в комнате, где окопалась Василиса.

Она сидит на диване с книжкой, делая вид, что её не заботит произошедшее.

Её поза расслабленная, даже чуть небрежная. Я бы ей поверил, если бы не увидел её реакцию раньше. Чуть раздувающиеся ноздри, едва заметное подрагивание пальцев на странице — всё в ней кричит о внутреннем напряжении.

Она злится, но молчит. Молчит, даже зная, что какая – то сука жрет ее голубцы.

И это бесит меня больше, чем истерика.

Сколько раз меня ревновали женщины. Сколько раз они устраивали сцены, бросались словами, требовали объяснений. Я привык. Я знал, как тушить этот огонь — или разжигать ещё сильнее. Но впервые за долгое время меня не пытаются загнать в угол, не кидаются обвинениями. Меня просто игнорируют. И, чёрт возьми, впервые мне не хочется этого.

Я усмехаюсь, читаю обложку её книги, присаживаюсь рядом, закидывая её ноги себе на колени.

— Уголовный кодекс? Увлекательно?

— Ищу статью, по которой можно на тебя заявить.

— Начни с домогательства, — лениво комментирую, одной рукой удерживая её ноги, другой проводя по обнажённым коленям. Кожа тёплая, гладкая. Вася откликается на прикосновение лёгким вздохом, который она тут же гасит. Она так и не смотрит на меня, будто меня нет, будто я не существую. — А там и до покушения на половую неприкосновенность дойдём.

Я чувствую, как её мышцы напрягаются, прежде чем она резко сжимает мою руку бёдрами, намеренно, отчаянно. Будто это может меня остановить. На ней мои вещи. Большая футболка, заправленная в шорты, которые она сильно затянула на талии. Широкие, в которые я легко заползаю рукой.

Вася сжимает бедра, пытаясь кажется сломать мне руку, но я только смеюсь, поддаюсь вперёд, и одним движением сбрасываю книгу в сторону, подминая её под себя.

Вася выгибается, точно пойманный зверёк, дёргается, пытается выскользнуть.

— Тогда меня посадят за особо тяжкое. Отпусти! — голос её дрожит, но в нём нет страха. Только злость, обида, напряжение.

— Это если я заявлю, — бросаю в ответ, удерживая её взгляд, зажимая щеки пальцами.

Она замирает, губы сжимаются в тонкую линию, а по щекам ползут розовые пятна.

Я вижу, как она борется с собой. — Я же ударю. — Ударь. Заслужил. Она поджимает губы, а потом дает пощечину. Сочную такую, с оттяжечкой. Я дергаю головой, чувствуя как горит щека, но продолжаю заглядывать в глаза, на ресницах которыхз повиски тонкие слезы. Новая пощёчина, с другой стороны, а потом вопрос, который наверняка крутился на ее языке все эти минуты. — Зачем ты поцеловал её?

Я улыбаюсь, чуть прищуриваясь. Её ревность сладкая, горячая, как алкоголь, пьянящая.

— Хотел убедиться, что ты скучала.

— Дурак, — выдыхает она, а я лишь ухмыляюсь.

— Согласен. Так что, продолжим или… можно приступать к преступлению против половой неприкосновенности? — мой голос падает до хриплого шёпота, и прежде чем она успевает ответить, я жадно впиваюсь в её губы.

Её дыхание смешивается с моим, горячее, рваное.

Она целуется так, будто ненавидит меня, сжимает мои плечи, ногтями впивается в кожу.

Я давлю пальцами, ощущая под тонкую ткань, тёплую, уже пропитанную её влагой. Вася извивается, но теперь не убегает. Только поддаётся, стискивает пальцы в моих волосах, чуть дёргает.

Я целую ее все глубже, скользнув пальцами за ткань, окуная их в горячие соки, раскатывая их по складкам. Вторая рука сжимает грудь. Не раздеваю ее, потому что сам еле удерживаю себя в рамках.

За стенкой баба от которой мне нужна инфа, а я ласкаю женщину, чтобы она не дулась. Это пиздец, господа. Но мой большой палец находит комочек нервов, катают его все быстрее и быстрее, пока остальные пальцы ныряют в пульсирующее лоно.

Всего несколько мгновений, и я ртом ловлю смачный стон, который словно новая порция виа гры, разрывающая изнутри от жажды трахаться.

Вася замирает, открывает глаза, пока я вылизываю ее пальцы.

— Ужинать будем вместе, а пока сиди тихо. И не заходи, чтобы ты не услышала.

— Хорошо, — устало шепчет она, расползаясь по дивану, пока я поправляю член в штанах и иду мыть руки.

Возвращаюсь на кухню, где Аня расслаблено сидит, очевидно не собираясь со мной делиться информацией. Ведь по сути кроме жёсткой ебли я никогда не показывал того себя, которого знают все уголовники, побывавшие у меня на допросах.

Достаю из кармана наручники, и она тут же напрягается.

— Что ты…

Договорить не даю. Просто хватаю суку за волосы и подтаскиваю к батарее. Когда она открывает рот, чтобы закричать, сую ей в рот платок, завязывая тугим шарфом.

Она раскрывает глаза от ужаса, а я дёргаю ее за волосы и шепчу.

— Надеюсь пары часов тебе хватит, чтобы начать говорить мне все, что я хочу услышать. Иначе голубцы будут последней едой, которую ты видишь в жизни.