Глава 25.

Аня не дёргается, не срывается в отчаянные попытки освободиться, но я чувствую, как в ней закипает глухая, затаённая ярость. Её пальцы дрожат в наручниках, но губы остаются плотно сжатыми, поджатые в тонкую линию, белые от напряжения.

Я опускаюсь на корточки перед ней, медленно, методично, словно подсекаю зверя в капкане, наблюдая за каждым мельчайшим движением. Слишком долго работал с людьми, чтобы не видеть, что внутри неё бушует целая буря.

— Ты умная, — тихо говорю, наклоняясь ближе. Запястья её скованы, рот затянут, но глаза... В глазах до сих пор борьба. — Знаешь, что паника не поможет. Это правильно. Это нравится мне больше, чем истерики, но не вздумай молчать. Я человек нетерпеливый.

Она делает короткий вдох, ноздри едва раздуваются.

Я знаю, что она хочет сказать, но пока не может.

Её взгляд падает на кухонный стол, на тарелку с недоеденными голубцами. Небольшой хаос из разорванного хлеба, смазанных следов масла на фарфоре.

— Не думаю, что ты хочешь умереть с этим последним вкусом во рту.

Я вытягиваю шарф, давая ей возможность заговорить, но она не спешит. Только облизывает пересохшие губы, медленно переводя взгляд на меня.

— Больной ублюдок. И что ты хочешь услышать?

Её голос хриплый, сорванный, но не ломается.

Я усмехаюсь.

— Давай начнём с того, какова твоя роль в деле Игнатьева. Ты же наверняка вкурсе, кто его убил?

Она смотрит мне в глаза, и впервые мне кажется, что я вижу не просто женщину в плену, а хищницу, загнанную в угол.

Вижу, как её плечи расслабляются — не сдаваясь, а меняя тактику.

И это чертовски интересно.

Аня молчит ровно столько, сколько ей нужно, чтобы собраться с мыслями. Дыхание ровное, чуть замедленное — она контролирует себя. Это почти восхищает, но не делает меня мягче.

Её зрачки скользят в сторону, но не от страха — она анализирует, перебирает варианты. Сдавать кого-то или нет? Что говорить, а что оставить при себе?

— Ты ошибся, — наконец выдаёт она, и голос её звучит глухо, но ровно. — Изначально шёл не по тому следу.

Я медленно наклоняюсь, приближаясь, словно вытягивая из неё каждое слово.

— В какой момент. Когда решил, что Громов мертв или когда обвинил бывшего владельца. А может когда пустил тебя, лживую суку в свою постель? Ты ведь специально сосала, чтобы подозрения от себя отвести. От себя и от Громова?

Аня сглатывает, облизывает пересохшие губы, бросает короткий взгляд на тарелку с остывшей едой.

— Владелец был не виноват, — говорит она. — Его убили, потому что он догадался, кто крадёт. Алеше нужно было кого-то подставить, и он выбрал бывшего владельца. Всё просто. Мотивация вполне ясна. Старый хозяин вёл свой бизнес в той же сфере, был активным, на виду. Если бы копнуть глубже, то в его бумагах наверняка что-то нашли бы. Достаточно, чтобы его посадить.

Я молча смотрю на неё.

— Алеша сильно хапнул? Ты его подвела к этому?

Аня делает паузу.

— Стас. Я просто нашла способ развести лоха. Я не просила его убивать.

Я позволяю этим словам зависнуть в воздухе. Тяжёлые, как свинец.

— Но он это сделал? А ты помогла скрыть следы.

Она не отвечает сразу, но мне не нужен её ответ. Я уже знаю.

— Допустим, но ты всё равно ничего не докажешь, — выдыхает Аня, прикрывая глаза, будто пытаясь удержать себя от лишних эмоций.

Я склоняюсь ближе, чувствуя, как её плечи напрягаются, как на миг учащается дыхание. Она держится, но мне плевать.

— Ещё один вопрос. Зачем ты вернулась. Выдала себя с головой.

— Это не я! — выплёвывает она, глаза вспыхивают гневом, но в нём есть и страх. — Этот гандон захотел отдать часть сбережений своей дочке, потому что обиженная мамаша не хотела брать денег! Он приехал поговорить, и они поругались.

Аня тяжело дышит, её голос чуть дрожит.

— Он и так посылал нормально денег… забирал, получается, у меня!

— Но что-то пошло не так?

Она сжимает губы, прикрывает глаза, делает глубокий вдох.

— Да. Его бывшая жена обещала раскрыть нас. У неё, оказывается, хранилась флешка с информацией. Громов пытался её найти, но только она знала, где она.

Холод пробирается под кожу, стекает по позвоночнику, словно змея, скользкая и ядовитая.

Мать. Дочь. Флешка.

Я видел этот сюжет раньше.

Я слишком хорошо знал, чем он заканчивается.

— Так что этот пожар был весьма кстати, — добавляет она, голос уже не дрожит, но в нём больше нет и вызова. Только пустота.

Громов.

У него ведь и правда была семья.

В голове всплывают обрывки информации: дочь, совсем малышка, жена. Но они носили другую фамилию. Громов никогда не говорил о них вслух, будто стер из памяти, вычеркнул, закопал поглубже.

— Громов прячется в той квартире, от которой ты меня отвела, — говорю, больше себе, чем ей. — А кто стрелял?

Аня медлит.

— Какая теперь разница? — наконец говорит она, взгляд её твёрд, но в нём мелькает что-то похожее на усталость. — Отпусти меня, Градов. Ты всё равно ничего не докажешь.

Она слегка подаётся вперёд, и даже в этом движении чувствуется уверенность.

— Тебе никогда не дадут вести это дело, — продолжает она. — Слишком много людей получили с него навар. Ты же не думаешь, что организовать подставную смерть так просто?

Я смотрю на неё.

— Не просто… — говорю тихо. — Понимаю.

И вдруг тишину разрывает голос.

— Папа не умер?

Я замираю.

Вася.

Она стоит в дверях, бледная, кулаки сжаты так сильно, что костяшки побелели.

Глаза широко раскрыты, тёмные, наполненные тысячами вопросов.

Она слышала. Всё.

Я встречаюсь с ней взглядом, и внутри меня медленно, ледяным комом, нарастает холод.

— Вася…

Но она не слышит меня.

Её дыхание сбивается, губы дрожат, но она не делает ни шага назад.

— Он… Он жив?

Её голос — не шёпот, не крик, а что-то среднее, что-то почти потустороннее.

Глаза её наполнены страхом.

Надеждой.

И чем-то ещё.

Я не сразу понимаю, чем.

Гнев.

Тихий, вязкий, как дым после пожара.