Глава 26.

— Он… жив? — её голос срывается, но не от страха.

Она делает шаг вперёд, но уже в следующую секунду бросается на меня, кулаки врезаются в грудь, в плечи, в руки. Неосознанно, в слепом порыве — не от ненависти, а от правды, которая рушит её мир.

— Ты знал?! — она кричит мне прямо в лицо.

— Нет! — я хватаю её за запястья, удерживаю. — Вася, я не знал!

Она дышит тяжело, вырывается, но не так, как человек, пытающийся убежать. Она хочет драться. Хочет знать.

— Он жив… — её голос становится тише, будто она только сейчас сама осознаёт это. — Где он?!

Я смотрю на Аню. Она удивлённо, во все глаза смотрит на дочь своего любовника.

— Где он?! — Василиса пытается вырваться, но я держу её крепко.

— Я не знаю, — говорю я твёрдо.

— Ты лжёшь! Ты постоянно мне лжешь!

— Я только что об этом узнал! Тишина.

Я чувствую, как она тяжело дышит, как её тело дрожит от напряжения.

— Мы с матерью жили в нищете, а он?! — Василиса почти захлёбывается криком, её голос рвёт воздух. — Он шиковал?! Жрал с золотых тарелок, трахал свою любовницу, жил, как король, пока мы гнили в грязи?!

Я молчу. Пусть кричит. Пусть выливает всё, что сжигает её изнутри.

— Он даже не пытался с нами связаться, а я плакала на его могиле?! Даже не… — её голос дрожит, но не слабеет.

Вдруг она резко оборачивается к Ане. В глазах не только ярость — там подозрение.

— Мне нужно поговорить с матерью! — Вася резко разворачивается, кидается к двери. — Прямо сейчас!

Я успеваю её схватить, обхватываю руками, удерживаю.

— Пусти! Пусти меня, сука!

Она рвётся, как дикий зверь, ногти вонзаются мне в запястья, дыхание горячее, прерывистое.

— Ты не пойдёшь туда. Тебя считают погибшей, Вась… Нельзя сейчас.

— Я должна с ней поговорить! Пусти!

Я резко поднимаю её на руки, она продолжает извиваться, но я не даю ей шанса вырваться. Несу в комнату, прижимая её к себе, и чувствую, как бешено колотится её сердце.

— Градов, ублюдок, пусти меня! — её голос осип, но силы не кончаются.

— Прости, — шепчу я и мягко, но уверенно смыкаю руку у неё на шее, перекрывая кислород.

Василиса продолжает дёргаться, но её удары становятся слабее, дыхание замедляется, губы приоткрываются в попытке вдохнуть воздух.

— Нет… — последний слабый выдох.

И через секунду её тело обмякает у меня на руках.

Я опускаю её на кровать.

Смотрю на неё.

Я знал, что этот момент наступит.

Но мне не нравится, что я был прав.

Я выхожу из комнаты, закрываю за собой дверь. В груди всё ещё остаётся глухая тяжесть. Я не хотел этого. Но другого выхода не было.

Аня сидит за столом, лениво проводит пальцем по деревянной поверхности, словно ей скучно. Потом цокает языком, поднимает на меня взгляд.

— Я не знала, что его дочь так выросла, — усмешка на её губах тонкая, но глаза внимательно изучают мою реакцию. — А ты её трахнул. Вот ирония-то.

Я резко оборачиваюсь, злобно сверкаю глазами.

— Заткнись.

Аня ухмыляется, чуть наклоняется вперёд, сцепляя пальцы в замок.

— Сейчас едем к твоему Громову, — жёстко перебиваю её. — Пора заканчивать со всей этой хернёй.

Она моргает, потом медленно качает головой.

— Дурак ты.

Я напрягаюсь.

— Нас просто всех убьют, как ты не понимаешь? — продолжает она. — Громов ведь не сам это всё провернул, а с помощью твоего начальника Орлова.

Внутри меня всё холодеет.

— Не шути так.

Аня смотрит прямо в глаза, её усмешка исчезает.

— А мне сейчас какой смысл врать? Я и так тебе во всем призналась.

Я держу паузу, но внутри уже закипает ледяное осознание.

Я подозревал. Конечно, подозревал.

Слишком многое не сходилось. Слишком часто Орлов давал мне намёки, что не все дела нужно доводить до конца.

Но я не хотел верить.

Потому что Орлов — тот самый человек, который когда-то привёл меня в отдел.

Когда я был всего лишь младшим лейтенантом — зелёным, рвущимся в бой, верящим в справедливость и чистоту закона.

Орлов меня учил. Вёл. Показывал, как устроена эта система.

И теперь… теперь мне приходится смотреть в лицо тому, чего я не хочу признавать.

Я резко отвожу взгляд.

— Мы всё равно едем к Громову.

Аня усмехается, но уже без насмешки.

— Ты реально дурак.

Я сжимаю челюсти. Внутри всё трясётся не от злости, а от осознания, что я стою у границы, за которой нет возврата.

Орлов.

Громов.

Коррупция, о которой я догадывался, но закрывал глаза, потому что иначе пришлось бы признать, что я сам все эти годы был пешкой.

Вот только если сейчас припрусь к Орлову с претензией, то попаду в сводку "убит при задержании" с подброшенным стволом

И что остается? Только связаться с теми, с кем не свяжется ни один нормальный мент.

Я отворачиваюсь, провожу рукой по лицу. Либо к чекистам, либо взять на душу еще больше грехов.

Я впервые за всю свою карьеру не знаю, как поступить.

Тащу Аню из квартиры, закрывая двери. Бросаю ее на пассажирское сидение, пристёгивая наручниками к рулю.

Я еду молча, пальцы крепко сжимают руль. Мысли скачут, как бешеные, перескакивая с одной проблемы на другую, не давая передышки. Всё катится к чёрту.

Мы паркуемся далеко от её старой квартиры, остаёмся в машине, наблюдая за подъездом.

Снаружи темно, но свет нескольких окон вырывается из-за толстых занавесок. Кто-то сейчас ужинает. Кто-то ложится спать. Кто-то даже не догадывается, что рядом с их домом сидят двое, которые либо переживут этот день, либо исчезнут.

Я напряжён, держу руку на пистолете. Вроде бы в этом дворе не должно быть опасности, но я уже давно не доверяю ни людям, ни местам.

Аня тяжело выдыхает. Я замечаю это боковым зрением, но не оборачиваюсь.

— Я думала о тебе…

Её голос звучит тише, чем обычно. Без привычной насмешки, без колкости.

Я продолжаю смотреть вперёд, но чувствую, как она медленно пододвигается ближе.

— Вспоминала наш секс…

Я моргаю.

— У меня ни с кем не было такого секса… — её пальцы мягко касаются моего плеча, чуть сжимают, словно проверяя мою реакцию. Она приближается ещё ближе, и я чувствую её горячее дыхание.

Я знаю этот момент. Я видел его сотни раз у других, в других обстоятельствах. Напряжение. Паника. Смерть, дышащая в спину. Люди сближаются, когда понимают, что завтра их может не быть.

Но в голове Василиса.

Я вижу её глаза.

Они пустые. Разбитые. Наполненные гневом и болью.

Какого это — проснуться в холоде и осознать, что тебя только что усыпили, лишили даже права на гнев?

Какого это — узнать, что отец, которого ты считала мучеником, оказался уродом, который бросил тебя в нищете, пока сам жил и процветал?

Я знаю, какого.

Это похоже на то, что чувствую я сам.

Пальцы медленно стискиваются, челюсти сжимаются.

Я поворачиваю голову к Ане.

— Отвали.

Она замирает, глаза чуть прищуриваются.

— Что, неужели она так хороша?

Я молчу.

Смотрю в тёмные окна, сдерживаю проклятия, которые вертятся на языке.

— Пошли. — Голос у меня сухой, напряжённый. — Давай воссоединим тебя с любимым.