Глава 27. Василиса

Я просыпаюсь с тяжестью в груди. Секунду кажется, что я просто долго спала, но потом приходит осознание — это не сон. Это правда.

Голова гудит, дыхание сбито. Грудь сдавливает такая боль, что хочется выцарапать её ногтями, вырвать изнутри, лишь бы стало легче.

Громов. Отец. Жив.

Меня бросает в жар, руки дрожат, пальцы судорожно сжимают простыню. Я зажмуриваюсь, но перед глазами вновь вспыхивает могила с чёрным гранитом, где я стояла в детстве, где мама заставляла меня читать молитвы, чтобы "папа услышал".

Какой, к чёрту, папа?

Меня поднимает с кровати, я врываюсь в комнату, обшариваю её взглядом. Не знаю, что ищу — что-то, что можно разбить, разорвать, уничтожить. Ваза летит в стену, рассыпаясь осколками. Чашка разлетается под ногами. Я хватаю стул, с грохотом переворачиваю его, но этого мало.

Я задыхаюсь.

— Гребаный… ублюдок…

Слова срываются с губ шёпотом, потому что голоса во мне больше нет.

Я ударяю кулаком в стену. Больно. Но эта боль ничто по сравнению с тем, что рвёт меня изнутри.

Я вспоминаю, как в детстве мы с мамой жили в однушке, как я донашивала чьи-то старые вещи, как однажды она вытащила из мусорки игрушку, отмыла её и положила мне на подушку, сказав, что купила. Как я верила ей. Как прижимала к себе этот вонючий пластик и думала, что у меня есть мама, которая всегда меня спасёт.

Чушь.

Я ненавижу её.

Ненавижу её за то, что она знала.

За то, что смотрела мне в глаза все эти годы, врала, скармливала сказки о погибшем герое, заставляла молиться за его покой.

Я хочу выблевать из себя всю эту жизнь, выцарапать из памяти каждую секунду, где я стояла перед его фотографией и думала, что он был хорошим человеком.

А он жил. Просто жил. Ему было наплевать.

Я вспоминаю, как работала официанткой, как ночами подбирала объедки, которые оставляли жирные, ленивые ублюдки, потому что мне не хватало на нормальную еду. Вспоминаю, как мы с матерью пили пустой чай, как она говорила: "Доченька, потерпи, всё наладится".

Что наладится, мать? ЧТО?!

Я хватаю подушку и со всей силы швыряю её в зеркало. Стекло трещит, осыпаясь кусками на пол.

Всё, что я знала, было ложью.

Всё, что я любила, было притворством.

Меня предали. Оба.

Я падаю на колени среди осколков, руки трясутся, а внутри только пустота.

Я не плачу.

Я больше не могу плакать. Зато могу четко вспомнить момент, когда очень любила родителей.

* * *

Лето.

Солнце золотит узкие улицы, скользит по асфальту пятнами света. Воздух горячий, сладкий от запаха лип, перемешанный с пылью и тёплым ветерком.

Я босиком бегу по двору, запыхавшись от смеха. Папа — высокий, сильный — ловит меня за талию и подкидывает вверх. Я взлетаю, разрезая воздух, и на секунду кажется, что могу дотянуться до неба.

— Лета-а-а-аю! — кричу я, запрокинув голову, и слышу, как он смеётся.

Мамин голос доносится с балкона:

— Не роняй её, Костя!

— Да ты что, Ирка, я же богатырь!

Он ставит меня на землю, и я тут же взлетаю на цыпочки, тянусь к нему, обхватываю за шею. Мне пять или шесть, и папа — это целый мир. Большой, надёжный, тёплый.

— Ещё! — требую я.

— Всё, Василиса, хватит, — мама качает головой, но улыбается. — Пошли домой, обедать будем.

Мы идём через двор, и я цепляюсь за папину руку. Мне нравится, что она такая большая, тёплая.

— Ты меня любишь? — спрашиваю я.

Он усмехается, взлохмачивает мне волосы.

— Конечно, люблю.

— А как сильно?

Папа останавливается, делает вид, что задумался. Потом вдруг сгребает меня в охапку, поднимает над землёй и крепко прижимает к себе.

— Вот настолько!

Я смеюсь, вдыхаю знакомый запах его рубашки — запах табака, бензина и чего-то родного, чего-то, что я не могла тогда назвать, но знала, что это дом.

Мама ждёт нас на пороге, вздыхает, качает головой:

— Два ребёнка.

Папа подмигивает мне.

— Но ты же всё равно нас любишь, Ир.

Мама хмыкает и уходит на кухню. Я забегаю за ней, хватаю с тарелки кусочек хлеба, макаю в сгущёнку. Она не ругается, только легонько шлёпает меня по руке.

— Василиса, не таскай перед обедом.

Я смеюсь, облизываю сгущёнку с пальцев и убегаю в комнату, где папа уже развалился на диване, включил телевизор. Я запрыгиваю рядом, устраиваюсь у него под боком.

— Будем смотреть мультики?

— Конечно, будем, принцесса.

Я счастлива.

Мне кажется, это будет всегда.

* * *

Резкий вдох.

Я снова здесь.

Нет солнца. Нет запаха лип. Нет сильных рук, что подбрасывают меня вверх, заставляя чувствовать себя лёгкой, словно воздух. Нет папиного голоса, нет маминого ворчания.

Я сижу среди осколков, сжав кулаки, и гляжу в треснувшее зеркало. Вижу там себя — растрёпанную, злую, с пустыми глазами.

Вот оно, настоящее.

Мир, в котором нет места добру. В котором никто не приходит тебя спасать, а если и приходит, то только для того, чтобы заткнуть, усыпить, убрать с дороги.

Градов.

Этот ублюдок даже не дал мне кричать. Он даже не дал мне осознать до конца правду, прежде чем вжал в матрас, сжал горло, отключил.

Мент.

Как же я могла думать, что для него что-то значу? Он не человек, он винтик в машине, которая только и делает, что крутится в вечном круге предательства. Он использовал меня, трахнул меня, а теперь просто хочет заткнуть, как всех до меня.

Я никому не нужна.

Я встаю, тело ломит, пальцы дрожат от напряжения. Подхожу к окну, вглядываюсь в улицу.

И вдруг я понимаю.

Мне плевать.

Мне плевать на мать, которая кормила меня ложью. Плевать на отца, который бросил нас в нищете, пока сам жил, словно король. Плевать на Градова, который считал, что может контролировать меня.

Пусть все знают.

Пусть узнают, что Громов жив.

Пусть этот мир, где каждый врёт, наконец сожрёт сам себя.

Я быстро одеваюсь. Руки работают машинально, застёгивают джинсы, натягивают куртку. Ботинки — на босу ногу, мне всё равно. Куда я иду, не нужны носки. Там нужны только крепкие нервы.

Окно открывается со скрипом.

Я вскакиваю на подоконник, смотрю вниз. Страх? Нет. Его больше нет. Его задушил Градов своей крепкой рукой, когда усыпил меня, как ненужную проблему.

Вылезаю на карниз, пальцы цепляются за холодный бетон. Ветер треплет волосы, толкает в спину, но я не боюсь. Медленно, шаг за шагом, пробираюсь к пожарной лестнице.

Один неверный шаг — и всё кончится. Но мне уже всё равно.

Я хватаюсь за ржавые перекладины, ощущаю, как железо впивается в ладони. Спускаюсь. Вниз, вниз, вниз.

Земля твёрдая, холодная. Я на неё даже не смотрю.

Просто иду.

Где меня точно выслушают?

Где мне поверят?

К нему.

К человеку, которого чуть не осудили за убийство моего отца. Минина Романа Петровича.