Глава 32.

Серое небо плотно затянуто тяжёлыми облаками, словно отражая вязкое, почти удушающее напряжение, повисшее в воздухе. Всё вокруг будто застыло в ожидании — и ангар, и чёрное небо, и я сама.

В заброшенном ангаре на окраине города тихо. Слишком тихо. Каждый шорох отдается в груди болезненной вибрацией, будто кто-то водит ледяными пальцами по рёбрам. Я ловлю себя на том, что затаила дыхание, как будто сама стала частью этой тревожной тишины.

Я сжимаю в руке телефон — так сильно, что ногти впиваются в ладонь. Он уже давно остыл, но для меня — это якорь. Что-то, за что можно уцепиться, чтобы не сорваться. Сердце колотится, как пойманная птица — быстро, яростно, без шансов вырваться. Я чувствую, как внутри поднимается паника, глухая, липкая — и глотаю её, заставляю себя стоять прямо. Сейчас нельзя показывать страх. Сейчас нельзя быть слабой.

Я оглядываюсь. В темноте всё кажется враждебным, даже ветер, скользящий по бетонному полу, будто нашёптывает что-то недоброе. Где-то рядом скрипнула балка — от резкого звука я вздрогнула, и только теперь поняла, как напряжены мои плечи.

Отец стоит рядом. Он неподвижен, как камень. Слишком спокоен. Почти пугающе спокоен. Но я замечаю — в глазах у него что-то дрогнуло. Тень. Волнение, тщательно спрятанное за маской уверенности.

Я смотрю на него и внезапно понимаю — мне хочется спрятаться за его спину. Как в детстве. Я снова маленькая, растерянная девочка, которой нужна защита. И это чувство обжигает стыдом — ведь я так долго старалась быть взрослой, сильной. А сейчас… сейчас хочется просто, чтобы кто-то сказал: «Всё будет хорошо».

Резкий шум мотора рвёт эту иллюзию. Подъезжает машина. Громкий, хищный рык джипа эхом отдается под сводами ангара. Я замираю. Всё внутри сжимается в тугой узел. Это он.

Из машины выходит Градов. Его силуэт — тёмный, угловатый, словно вырезанный из металла. Он идёт быстро, напряжённо. Лицо его — маска. Каменное, жёсткое. Он, как и всегда, немногословен. Но я вижу — пальцы на его руке сжаты в судороге. Он тоже на пределе.

— Это всё, что нужно, — его голос глухой, будто вырванный из груди. — Внутри вся грязь Орлова.

Он протягивает мне флешку. Маленький, безликий кусочек пластика, а весит — как приговор. Я смотрю на неё, и в груди нарастает паника. Это билет в один конец. Это точка. После неё пути назад не будет.

— Уезжайте сегодня же, — продолжает он. — И больше никогда не возвращайся в эту дыру.

Я молчу. Слова застревают в горле. Всё, что я могу — это кивнуть. Потому что в этот момент я понимаю: всё изменилось. Я изменилась. И, возможно, уже навсегда.

Его взгляд врезается в меня, цепляется за лицо, будто он пытается запомнить каждую черту. Медленно, внимательно. Как в последний раз.

Я замираю — не от страха, а от этого странного, нелепого ощущения: что он действительно смотрит на меня… с сожалением?

— Даже скучать не будешь?

Голос ровный, сдержанный. Ни тени эмоций.

И всё же внутри у меня что-то дергается, натягивается, как струна.

— А что между нами было такого, чтобы я скучал?

Холод. Лёд. И один-единственный удар. Не в лицо — в сердце.

Я шмыгаю носом, быстро отворачиваясь. Поворачиваюсь к отцу. Он просто пожимает плечами, будто подтверждая: всё так и есть. Ты же знала. А теперь — принимай.

И я киваю. Без слов. Только внутри — будто что-то треснуло.

Мне больно.

Чёрт возьми, мне по-настоящему больно.

Пусть у нас и правда не было обещаний, ни одной тёплой фразы, ничего настоящего — только мимолётные встречи, грубые касания, молчание после.

Но он меня защищал. Он не отдал меня другим. Он касался меня так, как будто я принадлежала ему.

Он занимался со мной любовью — пусть и по-своему, грубо, жёстко, властно. Но в эти моменты я верила, что между нами есть что-то большее, чем просто грязный договор. Что, может быть, за его молчанием есть что-то настоящее.

Я ошибалась.

Он не изменился.

Градов всё такой же — холодный, отстранённый, пустой.

И, кажется, я для него даже не человек. Просто роль. Эпизод.

Я ведь знала это…

Но от этого почему-то не легче.

Я только хватаю флешку, как все резко меняется. Всё происходит в долю секунды. Пронзительный свист — и пуля с визгом вонзается в бетон рядом с моей головой. Я даже не сразу понимаю, что это выстрел. Просто звук. Резкий, чужеродный. А потом — всё рушится.

Мир взрывается.

В грохоте, криках, стрельбе.

Люди Орлова. Они здесь. Повсюду. Из темноты, из углов, как тени. Окружают ангар, заходят с нескольких сторон. Они стреляют без разбора, как будто хотят смести нас с лица земли.

— На пол! — голос отца звучит как удар. Он наваливается на меня, прижимает к грязной земле. Пыль забивает рот и нос, холод бетона впивается в щеки, но я не могу пошевелиться — не от страха даже, от шока. Всё как в замедленной съёмке. Всё не по-настоящему.

И вдруг — Градов. Он уже в движении. Разворачивается, поднимает оружие. Стреляет. Один, второй, третий. Как автомат. Как зверь, который защищает свою стаю.

Он не думает — просто действует. Прикрывает нас, оттесняет. Дёргается, отскакивает, снова стреляет.

Сердце у меня срывается с места. Я не чувствую рук, ног. Только его вижу — как он рвёт пространство, как пули сыплются вокруг него, как он закрывает нас собой, не думая о себе.

И вдруг — он дёргается. Резко. Словно натянутая струна лопнула.

Пуля. В плечо.

Он вскрикивает, выронил оружие.

Я хочу закричать, броситься, что-то сделать — но не могу. Тело не слушается, всё внутри сводит. Градов сгибается, на мгновение теряется в пыли и выстрелах… и вдруг, стиснув зубы, снова хватает пистолет. Снова встаёт. Рычит, как раненый зверь.

Я смотрю на него — и в этот момент всё во мне ломается. Потому что это не может быть просто холодный монстр. Не может.

Он дерётся за нас.

За меня.

И я не знаю, выживем ли мы, но знаю точно — я уже никогда не забуду, как он сейчас выглядит.

— Василиса, дай флешку, — сквозь грохот выстрелов до меня вдруг доносится голос отца. Шёпотом, почти невнятно.

Я даже не сразу понимаю, что он говорит. Что хочет. Просто машинально разжимаю пальцы — флешка перекладывается из моей ладони в его. Я будто наблюдаю это со стороны, как в замедленной съёмке.

А потом — он начинает отползать. Назад. Всё дальше. И дальше.

А я остаюсь.

Посреди пыли, свиста пуль, стрекота автоматов.

С Градовым, который из последних сил отстреливается, снова и снова перезаряжает обойму, даже когда его рука дрожит от боли.

Отец… ушёл.

Просто ушёл.

Не бросился за мной. Не потащил меня за собой. Не оглянулся.

Он струсил. Или…

Или ему просто была нужна флешка. Не я.

Он ушёл.

А Градов остался.

— Уходим, — хрипит он и рывком тянет меня за локоть. В сторону. К водосточным трубам.

— Ты ранен, — в моём голосе столько паники, что самой противно. Но я не могу сдержаться. Это вырывается.

— Царапина, — отмахивается он. Лицо у него в грязи, кровь течёт по руке, но он даже не морщится. Осматривается. Живой. Цельный.

— Ушёл батя?

Я только киваю. Губы сами шепчут:

— Я ему была не нужна, да? Я вообще никому не нужна...

— Только не ной. Мне нужна. Вперёд давай, лезь.

У меня будто перехватывает дыхание. На долю секунды всё вокруг — и стрельба, и боль, и страх — отступает. Я цепляюсь за эти слова, как за спасательный круг. Они простые, грубые, брошенные почти в раздражении… но они всё меняют.

Мы пролезаем через какой-то узкий проём. Грязь, пыль, бетон. Оказываемся на пустыре — будто вываливаемся из ада. Неподалёку — машина. За рулём — кто-то незнакомый. Он даже не спрашивает, просто распахивает дверь.

Меня толкают внутрь. Я падаю на сиденье, и в ту же секунду машина срывается с места. Всё трясётся, всё плывёт, тело болит, уши гудят.

Но в голове снова и снова, как заевшая пластинка:

«Только не ной. Мне нужна».

Я едва начинаю дышать свободно, как слышу шум моторов — со всех сторон на пустырь съезжаются чёрные машины. Сквозь стекло вижу, как из них выходят люди в форме. Буквы «СОБР» ярко белеют на чёрном фоне бронежилетов. Всё происходит быстро, слаженно, будто по часам. Они берут под конвой и Орлова, и… моего отца.

Я сижу в машине и смотрю на это как во сне. Всё будто расплывается, теряет очертания. Я не понимаю, что происходит. Только ощущаю: что-то необратимо изменилось.

— Ты знал, что так будет? — спрашиваю, не отрывая взгляда от происходящего. Голос чужой, севший.

— Просчитывал разные варианты, — спокойно отвечает он.

Как всегда. Как будто просто ещё один пункт в плане.

— А флешка? — поворачиваюсь к нему. — Ты им настоящую отдал?

Он усмехается, почти лениво:

— Конечно. Но не забыл сделать копию.

Поворачивает голову в сторону одного из офицеров.

— Это, кстати, Шолохов. Майор внутренней безопасности. Он мечтал меня упечь лет десять.

Я смотрю на него в упор, пытаясь найти шутку в тоне. Но он серьёзен. До странного спокойствия.

— Уверена, — произносит мужчина с хитрой улыбкой, — что милой девушке есть что рассказать про твои закидоны.

Он поворачивается, и на мгновение в его лице что-то смягчается.

— Наверняка, — отвечает всё так же серьёзно, но в глазах что-то опасное, скрытое. Он больше не смотрит на меня, а потом вдруг резко наклоняется и шепчет мне прямо в ухо: — Если не хочешь, чтобы ближайшие лет пятьдесят я прилип к тебе как клещ, вполне можешь рассказать о смерти того педофила в моём отделении.

Я замираю. Холод проходит по коже. Он знает, что я знаю. И он не угрожает — он просто говорит. Как есть.

— Я подумаю, — хриплю, не в силах выдавить больше. И в следующий момент моя ладонь сама ложится в его — маленькая, почти детская в его огромной руке.

И я смотрю, как увозят тех, кто ещё час назад был уверен, что нас сотрёт с лица земли.

А теперь они идут в наручниках.

А мы — живы.

****

Мы входим в квартиру молча, как два призрака, выжатые до последней капли.

Дверь за нами закрывается с тихим щелчком, отрезая внешний мир — шум машин, запах ночи, эхо той ссоры в отделении.

Я скидываю куртку на пол, не глядя, где она упадёт.

Василиса проходит мимо, не поднимая глаз, её шаги тяжёлые, как будто ноги налиты свинцом.

Мы оба в грязи от той вечеринки — она с размазанным макияжем, я с пылью засады на ботинках.

Усталость висит в воздухе, густая, как дым от моей сигареты в машине.

Ни слова, ни взгляда.

Просто существуем рядом, два выжатых лимона, из которых больше ничего не выжмешь.

Я иду в ванную первым, включаю душ на горячую.

Вода хлещет, пар заполняет комнату, смывая пот, грязь, напряжение.

Стою под струями, закрыв глаза, чувствуя, как мышцы ноют от адреналина, который ещё не ушёл.

Слышу, как дверь открывается тихо, и Василиса заходит, сбрасывает одежду на пол.

Её вещи чёртовки валяется кучей, жалкий и нелепый теперь.

Она становится под душ рядом, не касаясь меня, просто моется.

Вода стекает по её телу, смывая злость.

Мы не говорим.

Только шум воды, наше дыхание, тяжёлое и уставшее.

Я открываю глаза, чтобы взять шампунь, и вдруг наши взгляды сталкиваются.

Её зелёные, усталые, но с этим проклятым огнём, который всегда меня задевает.

Она смотрит на меня, не отводя глаз, и в этот момент что-то ломается.

Тишина рвётся, как тонкая нить.

Я шагаю к ней, она ко мне.

Мы кидаемся друг к другу, как голодные звери, руки впиваются в мокрую кожу, губы находят губы.

Целуемся жадно, яростно, зубы цепляют, языки сплетаются, вода льётся по лицам, мешая дышать.

Её ногти впиваются в мои плечи, мои пальцы сжимают её талию так, что, кажется, останутся синяки.

Это не нежность — это необходимость, как воздух, как выстрел в упор.

Я разворачиваю её спиной, грубо, но она не сопротивляется.

Наоборот, выгибается, опирается руками о кафель.

Нагнув её, я вхожу одним движением, остервенело, без предупреждения.

Она вскрикивает, но звук тонет в шуме воды.

Я вбиваюсь в неё жёстко, грубо, каждый толчок — как выплеск всего, что накопилось: ярость от её выходки, страх, что она могла не вернуться, ревность, которая жрёт меня изнутри.

Напряжение, сковывавшее тело весь день, стекает с каплями душа по её коже, по изгибам спины, по бёдрам, которые я сжимаю до боли.

Она стонет, прикусывает губу, пальцы скребут кафель, но не отстраняется.

Принимает, отвечает, поддаётся ритму.

Я вгрызаюсь в её шею, оставляю следы зубов, как метку, чтобы каждый знал — она моя.

Вода хлещет, пар обволакивает, мир сужается до нас двоих, до этого яростного, почти болезненного слияния.

Кончаю с рыком, она дрожит, сжимаясь вокруг меня, её колени подгибаются, но я держу, прижимая к себе.

Мы стоим так под струями, пока дыхание не выравнивается.

Вода смывает всё — пот, страсть, злость.

Я выхожу первым, вытираюсь грубо, надеваю старые треники.

Она следует за мной, завернутая в полотенце, волосы мокрые, лицо чистое, как у девчонки, которой она и является.

На кухне я ставлю чайник.

Вода закипает быстро, я завариваю крепкий чай, два стакана, без сахара, как люблю я и как терпит она.

Мы садимся за стол напротив друг друга, молча пьём.

Горячий пар поднимается, обжигает губы, но это приятно — единственное тепло в этой холодной ночи.

Она держит стакан обеими руками, уставившись в него, я смотрю в окно, где город мигает огнями.

Усталость давит на плечи, глаза слипаются, но внутри всё ещё бурлит — от её слов в отделении, от моей ярости, от этого проклятого душа, где я чуть не разорвал её.

Ни слова.

Только чай, глотки, тишина.

Звонок телефона режет эту тишину, как нож. Я смотрю на экран — отдел. Убийство в районе, свежее, и меня вызывают. Поднимаюсь, надеваю куртку, проверяю пистолет в кобуре. Василиса вскакивает, хватает меня за руки — ее пальцы холодные, но цепкие, глаза широко раскрыты, в них смесь усталости и паники.

— Но ты только что с бойни, — шепчет она, голос дрожит. — И снова туда. А выспаться? А поесть нормально? Ты же человек, Стас, не машина...

Я смотрю на нее, молчу. Внутри все сжимается — да, бойня, вечная. Но это я.

— В этом и заключается моя жизнь, — говорю наконец, голос хриплый от чая и усталости. — Вечная бойня.

Она не отпускает руки, сжимает сильнее, глаза блестят.

— А тебе нужна я в этой бойне? — спрашивает тихо, но в голосе сталь. — Или мне уйти? Денег у меня теперь много будет, я не нуждаюсь в подачках.

Я молчу долго, смотрю в ее глаза — зеленые, злые, уязвимые. Внутри буря: сказать "нужна"? Признать слабость? Нет, не могу.

Вместо слов хватаю ее за волосы — мокрые еще, пахнущие шампунем, — притягиваю к себе и целую жадно, долго, впиваясь в губы, как будто это последний раз. Язык, зубы, дыхание — все смешивается, она отвечает, но я отрываюся первым. Открываю дверь, ухожу, не сказав ни слова. Дверь хлопает.

****

Я стою в коридоре, вещи разбросаны — сумки наполовину набиты, обувь в пакетах, моя любимая кружка с дурацким рисунком сердечка на столе. Сволочь. Подонок. Я чуть не умерла сегодня от страха в том отделении, а он даже простого "нужна" сказать не может. Слезы жгут глаза, но я их смахиваю — не дам слабину. Пихаю вещи в сумки: одежда, косметика, книги — все хаотично, руки дрожат. Уже беру телефон, чтобы вызвать такси, поехать куда-нибудь — к Кате, в hotel, в никуда, — как приходит сообщение. От него. "Возьми одеяло потеплее. Люблю возвращаться в горячую постель".

Читаю, перечитываю. Все намерения вылетают из головы, вещи падают из рук, как из переполненной сумки — шмотки разлетаются по полу. Скотина. Ненавижу его. Ненавижу и люблю. Сердце колотится, слезы текут, но я ничего не разбираю. Просто иду в шкаф, достаю одеяло потеплее — толстое, флисовое, — заправляю в пододеяльник, ложусь в постель. Свернувшись калачиком, засыпаю мгновенно, от усталости и этого дурацкого тепла в груди.

Просыпаюсь от скрипа кровати. Темнота, но я чувствую его — Градов рядом, гладит мою ногу ужасно холодными руками, от улицы, от ночи.

— Ай! Холодно, — шиплю я, дергаюсь, но не отстраняюсь.

— Ну так согрей, а что зря пришел? — хрипит он, голос усталый, но с этой его ухмылкой.

— Придурок, — бормочу я, поворачиваюсь к нему. — Я вообще-то уйти хотела.

— Видел, да, — усмехается он тихо. — Вовремя я сообщение написал?

— Очень, — шепчу я, залезаю на него, как на своего медведя — большого, теплого теперь, чувствую, какой он уже твердый, и как именно его нужно согреть. Тело отвечает само, бедра прижимаются.

— Ты спешил ко мне? — спрашиваю, целуя шею.

— Очень.

— Ты хотел меня?

— Как никогда.

— Тогда скажи это, — выдыхаю я, но внутри передумываю — нет, он скорее посмеется над "любишь". — Скажи, что хочешь меня трахнуть.

— Мне жизненно необходимо тебя выебать прямо сейчас. Сойдет? — хрипит он, направляет свой оголенный нерв прямо в меня, входит резко, глубоко.

Мы сливаемся в ритме — жестком, голодном, как всегда после таких ночей. Он рычит, я стону, постель скрипит, тела трутся, пот смешивается. Это не нежность — это нужда, чистая, животная. Я царапаю его спину, он впивается в бедра, толчки ускоряются, мир сужается до нас. Кончаем почти одновременно, он внутри, я вокруг него, крик глушу в подушку.