Глава 34. Василиса

Я не помню, как оказалась на лестничной площадке. Просто вдруг — темно, сырость от стены, сползающей под спину, и в груди так больно, как будто кто-то вырвал сердце и выбросил в мусоропровод.

Он даже не крикнул мне вслед. Просто остался там, на кухне, доедать голубцы, как будто это не я, а пыль с полки.

Я вышла босиком, в пижаме, куртку сорвала на ходу. Смешно — он всегда орал, чтобы я не разбрасывала одежду. Сейчас бы сам увидел, как я бегу с его лестничной клетки в своих дурацких тапках с кроликами. Такие нелепые — подарил сам, когда однажды я простудилась. Тогда он ещё заботился. Или делал вид.

Телефон дрожал в руке, будто чувствовал, как у меня дрожат пальцы.

Я прокручивала контакты снова и снова, пока не наткнулась на знакомое имя. Катя Макаренко. Единственная, кто не задаст вопросов, пока я не захочу.

— Катя… — голос сорвался, будто ржавым гвоздём провели по глотке. — Ты не спишь?

— Вася? Что случилось? Всё нормально?

Нет, не нормально. Ни капли. Всё рухнуло.

— Можно я приеду? Мне просто… нужно уйти. На ночь. Я не буду мешать.

— Конечно, приезжай. Тебя забрать? Я на машине.

— Я на такси. Спасибо, Кать!

Такси приехало быстро. Я сидела, вжавшись в сиденье, чувствуя, как трясётся всё тело. Шофёр бросал взгляды в зеркало, будто пытался понять, то ли я наркоманка, то ли жертва. А я и не знала, кто я теперь. Точно не Василиса, которую он трогал, которой шептал, что без неё не может. Всё это было ложью. Вся я была — ошибкой.

Катя открыла дверь в футболке с динозавром и смешными носками. Дом пах лавандой и вареньем. От этого мне стало ещё хуже.

— Проходи. Я чайник поставлю.

Я села на кухне. За деревянным столом, с вязаной скатертью, которую когда-то вязала её бабушка. И заплакала. Не от обиды. От бессилия.

— Вась, ну ты чего… Все наладится.

— Не наладиться. Он сказал… Он просто выгнал меня. Я ему голубцов, а он меня выгнал… Я ему в зад, а он…

Катя убирает чайник и достает домашнее вино, наливает по бокалам и протягивает мне. Я выпиваю залпом. Во рту горько, но голова моментально пустеет, а говорить становится гораздо легче.

— Он… он меня сожрал, понимаешь? Сначала приласкал, потом растоптал. Я думала, это любовь. А это просто игры… Жестокая.

Катя ничего не говорила. Только сидела рядом. Рядом — так, как он не мог. Как не хотел.

— Я была у него как вещь. Как тряпка. Сначала "моя", потом "нахуй пошла". Я ведь знаю, что он следил за мной. Смотрел, с кем я говорю. Читал мои переписки. И трахал, Катя, так, будто хотел выдрать меня изнутри, чтобы никто больше не дотронулся. А потом вытер об меня ноги. Сказал, что всё было игрой. Договором. И что я ему не нужна.

Слёзы текли по подбородку, капали на колени. А я всё говорила, говорила, потому что если бы остановилась — не выдержала бы. Сломалась бы окончательно.

— Я люблю его. Думала, что выдержу. Что его можно спасти. А он — просто волк. Слишком старый, чтобы меняться, слишком хищный, чтобы любить. Я не знаю, как дальше. Я не знаю, кто я теперь.

Катя положила ладонь на мою руку.

— Забей, Вась. Он же старый. А ты… Да у тебя вся жизнь впереди!

А смогу ли я жить дальше? Без него? Ведь Градов внутри меня. В каждом рваном вдохе, в каждой царапине от его рук, в каждой мысленной попытке оправдать то, что простить невозможно.

Я закрыла глаза. Очень хотелось уснуть. Не чтобы отдохнуть — а чтобы не чувствовать. Катя постелила мне на кухонном диване, где я почти сразу отключилась, обещая себе, что никогда больше не буду даже вспоминать этого подонка.

Проснулась от тишины.

Не было шума кофемашины, скрипа кожаного ремня, не было привычного командного: "Ты встаёшь или мне тебя нести?" Не пахло его сигаретами, кожей, бензином, потом, кровью — чем-то, что всегда висело над нашей квартирой, как грозовая туча.

Просто — тишина.

Катя уже ушла, оставив записку на подушке и термос с кофе. А я долго сидела, смотрела на надпись её фломастером: "Приходи в себя. Я тебя отмажу на парах».

Но это затянулось бы надолго, если бы не звонок матери, что она свободна. Что ее нужно встретить.

Я собрала волосы в пучок, умылась ледяной водой. Наверное, если бы не это, я бы просто утонула в жалости к себе, забив и на учебу и на будущее, которое для себя выбрала.

Я надела вещи, которые для меня оставила Катя и поехала встречать маму, попутно выбирая квартиру, где мы будем жить.

Все – таки с деньгами заниматься подобными вещами гораздо проще.

Я вышла из такси и стала ждать маму. Но время текло, как и мои мысли, то и дело возвращающиеся к Стасу и к сообщениям, которые я перечитываю снова и снова. Падаю на скамейку рядом с воротами, замирая над собственным телефоном, как над могилой своей любви.

Холод пробирал до костей, но шевелиться не хотелось. Хотелось ждать. Просто ждать.

Пусть он вспомнит. Пусть хотя бы напишет.

Телефон — как застывший лёд в ладони.

Экран тёмный.

Никаких уведомлений.

Никаких новых сообщений.

Я открыла старую переписку. Просто чтобы убедиться, что это было. Что он вообще когда-то писал мне.

Но всё, что там было — чёрствые, рубленые строчки, будто из рапорта:

"Купи нормальную обувь, холодно."

"Выучи кодекс, статья 152."

"Завтра тренировка. Без опозданий."

"Купи сигарет."

Снимай.

Вот и всё.

Никаких "малышка", никаких "я скучаю", никаких дурацких стикеров. Даже просто «как ты?» — не было. Только команды. Только инструкции. Только секс.

Как будто меня вообще не было. Только тело. Только реакция на его голос.

Он и на людях не проявлял чувств. Никогда. В участке был жёсткий, в метро — молчаливый. В квартире — такой же. Ходил, как призрак с оружием в руке. Даже поцелуи — не нежность, а привязка.

Он меня трогал только когда раздевал. Только когда трахал.

В остальное время — тренировал, читал лекции, объяснял, как действовать в случае побега, как перехватывать руку, как уводить ствол.

Неужели он всё это время готовил меня к жизни без него?

Тихо, хладнокровно, с прицелом.

Готовил, чтобы потом уйти — чисто, без следов, как он умел.

Как будто знал, что оставит. Что бросит.

Что выжжет всё, а потом уйдёт.

Как будто всё, что между нами — не было важно. Ни его тяжёлое дыхание, ни руки на моём горле, ни та фраза, брошенная как-то в полумраке: "Ты — моя проблема, от которой я не хочу избавляться."

Проблема.

Вот и вся суть.

Он поступил точно так же, как отец.

Без слов. Без объяснений. Без оглядки.

Просто бросил.

Раньше всё это казалось заботой. Его жёсткость, его инструкции, даже слежка за моим телефоном. Я называла это защитой. Верила, что так он любит — по-своему, как умеет.

А теперь?

Теперь — как плевок в лицо.

Он знал, как я боюсь быть брошенной. Знал. И всё равно выбрал уйти.

Может, хотел, чтобы я стала сильнее.

Может, хотел, чтобы я научилась быть одна.

А может — просто устал.

Просто перестал хотеть.

А я сижу на скамейке и жду звонка от мужчины, который больше даже не считает нужным спросить, жива ли я.

Вот и всё.

— Васенька, — голос матери заставляет меня поднять голову. Она другая. Ровный цвет лица, причесанные волосы. – Доченька, родная моя.

И эти слова как глоток чистого воздуха в газовой камере. Я роняю телефон и бросаюсь к маме в объятия. Боже, как я оказывается скучала. Не по той маме, что клянчила деньги, а по той, какой она была до смерти отца.

— Мама… — я шептала это снова и снова, будто молитву. — Ты вернулась…

— Прости меня, девочка моя, — её руки дрожали, губы тоже, но голос был тот, родной, тёплый, который я так долго не слышала.

Я почти поверила отцу, почти…

Когда он рассказал, что мать нас предала, что она подставила всех ради денег. Я почти в это поверила. Потому что хотела верить хоть кому-то.

А теперь я стою перед ней — худой, уставшей, постаревшей, но настоящей, и понимаю: она не враг. Она — то, что у меня осталось.

Мы сняли маленькую квартиру рядом с универом.

С утра я варила кашу, она гладила мои рубашки.

Мы обустраивались. Вместе. Мы словно обе рождались заново.

Я пыталась не думать о Стасе.

Не представлять, с кем он спит.

Не гадать, вспоминает ли обо мне.

Не рисовать в голове его руки на чьём-то другом теле.

Я старалась.

Но мысли — как бродячие псы. Стоит на секунду отвернуться — вонзаются в горло. А может дело в подсознании, которое шепчет мне, что Стас никуда не делся, что продолжает находиться где — то близко, наблюдать, контролировать, защищать.

Но он слишком профессионален, чтобы я его заметила… Если только… Если только не спровоцировать его на действия. Просто проверить, насколько верны мои чувства. Насколько его безразличны.