Глава 10. Стас

Как только Василиса уходит, я первым делом собираю своих оперов. Они довольные, шумные, радостные — все-таки раскрыли мокруху. Теперь у нас в отделе раскрываемость пятьдесят процентов, и можно даже пойти отметить. Но я их сейчас разочарую.

Так всегда происходит. Мы хватаем первого, кто оказался рядом, надавливаем, добиваемся признания, а дальше — пусть хоть трава не расти. Удобно, быстро, просто. Я сам не без греха. Но это дело — другое. Оно не вписывается в привычную схему, потому что в нем есть Василиса. И потому что мне это почему-то не нравится.

Она слишком быстро стала частью моей жизни. Слишком глубоко залезла под кожу. Стоит только представить ее — маленькую, послушную, мягкую, ожидающую меня в моей берлоге — и в паху тут же становится жарко. Такая девочка — тихая, податливая, на все согласная. Я мог бы потеряться в ней, если бы позволил себе слабость.

Но сейчас не об этом. Сейчас нужно сделать так, чтобы ее мать не села в тюрьму.

— Закрыли рты. Вам тут не базар.

— Стас, ты чего?

— Это ты чего? Думаешь, раскрыл дело? Довольный?

— Так там всё прозрачно.

— Это в башке у тебя прозрачно. Ты показания Светловой видел?

— Ну понятно же, что она себя оправдывает.

Я тяжело вздыхаю. Господи, с кем я работаю?

— Так, парни, давайте без блеяния. Всё, что у нас есть по этому делу, мне на стол. Всё, что сами собирали, что сдедаки и эксперты накопали. На участкового — поквартирный опрос там, где живут Светлова и Чуриков. Всё понятно?

— Да. Но у нас и так дохрена дел…

— Скворцов и Щербаков, займётесь этим. И никаких возражений. Нам надо понять, кто начал драку. И еще — нужен психиатр, пусть оценит состояние Светловой.

Тишина. Парни переминаются с ноги на ногу. А потом кто-то усмехается:

— Слушай, Стас, а твой интерес к этому делу не связан случайно с тем, что ты закрылся с Василисой Светловой?

Я даже не успеваю подумать. Рука сама находит его шиворот, а лоб этого придурка встречается со столом. Звонко, с глухим стуком.

— Ещё есть вопросы, предложения, пожелания? Забыли, кому всем обязаны?

— Нет, Стас…

— Тогда вперёд, работать!

Парни рассасываются по отделу, а я падаю в кресло, откидываю голову назад, закрываю глаза. В висках стучит.

Я слишком много видел. Слишком много слышал.

Большинство задержанных всегда ловят у баб. Потому что, каким бы крутым ни был мужик, одно остаётся неизменным: желание приземлить свой член в тёплой вагине. Причём не в какой-нибудь там, а в особенной. В своей.

Вот только вывод из этого напрашивается простой. Никогда ничего не обсуждать при женщинах. Никогда не прятаться у них, когда за тобой идёт охота. Потому что баба — это слабое место.

И мне очень не нравится, что у меня теперь есть слабое место.

Я достаю из ящика стола пачку сигарет. Взгляд скользит по стопке рапортов, разбросанных по столу. Бумаги врут, и я это знаю. Точнее, они говорят не всю правду.

Все слишком гладко.

Жертва — Чуриков, 42 года, ранее судимый. Два года назад вышел по УДО. Светлова, мать Василисы, официально нигде не работает, перебивается случайными заработками. По показаниям соседей, он крутился рядом с ней давно, помогал по мелочи, иногда оставался у нее. Некоторые говорили, что она его «подкармливала». Другие — что он просто жил за ее счет.

А потом — драка. Внезапная, жестокая. Она хватает нож, он умирает.

Слишком просто.

Я открываю дело, пробегаю глазами протокол допроса Светловой.

"Он сам на меня напал. Я… Я защищалась. Он… Он был пьян."

Да, был. В крови нашли алкоголь и следы барбитуратов. Но чего я не понимаю, так это ее ранения. У нее сломана рука, на лице — синяк, рассечена губа. Вся в крови, но на ножевых нет четких следов борьбы.

Если жертва тебя бьет и ты защищаешься ножом, то первое, что происходит — это хаос. А тут — один четкий удар. В сердце.

Я прищуриваюсь.

Светлова — не убийца. Не в классическом смысле. Такой удар требует силы, решимости. Или знания, куда бить.

Я поднимаюсь, собираю бумаги и направляюсь к судмеду.

— Где заключение по Чурикову? — спрашиваю, входя в кабинет нашего эксперта Шарова. Он и сам как шар. И за то, что для меня работу он всегда делает быстрее всего, я стабильно подкармливаю его отличным виски и шавермой. И в этот раз ставлю все это на его рабочий стол.

— Вон, возьми, — бурчит он, протягивая мне папку, а сам уже чуть ли не облизывается. Можно покорить весь мир, если узнать слабости людей.

Я пролистываю страницы. Удар ножом действительно был смертельным. Но…

— А вот это что?

— Это что? — переспрашивает судмед.

— Ссадины на кистях. Следы от стяжек.

Судмед зевает.

— Ну, может, его связали. Или сам себя перетянул. Или что-то еще.

Я щурюсь.

Чуриков был связан.

А это значит, что его убили не в драке.

Его убили хладнокровно.

И кто-то хочет, чтобы мы закрыли дело на Светлову.

Я выпрямляюсь. В голове щелкает первая догадка.

Кто-то нас держит за идиотов.

И мне очень хочется узнать, кто.

Я еще раз смотрю на заключение судмеда. Ссадины на запястьях — факт, который все предпочли проигнорировать. Значит, Чуриков не просто напал, а сам стал жертвой. Его держали, контролировали. И только потом убили.

А Светлова тут просто крайняя.

Меня начинает накрывать злость. Не люблю, когда меня пытаются провести.

Собираю бумаги, уже собираюсь выходить, как раздается звонок.

— Стас, зайди ко мне. — Голос начальника отдела — холодный, отстраненный.

Чувствую, как все внутри напрягается.

Ладно. Посмотрим, что он хочет.

Подполковник Орлов сидит за столом, задумчиво постукивает ручкой по папке. Он человек с опытом, не любит лишних движений. Смотрит на меня внимательно.

— Слышал, ты слишком интересуешься этим делом.

Я пожимаю плечами.

— Просто хочу, чтобы все было чисто.

— Оно уже чисто. Светлова взяла на себя вину, признательные показания есть.

Я усмехаюсь.

— Ну да, у нас всегда так: баба признается, дело закрываем. Только вот тут один момент. Жертва была связана.

Орлов на секунду замирает, потом откидывается в кресле.

— Ты копаешь не туда, Стас. Это простая бытовуха.

— Да ну? Бытовуха? Когда связанный человек умирает от точного удара в сердце?

Я смотрю на него пристально. Он не из тех, кто любит давление.

— Как бы тебе сказать… — Орлов сцепляет пальцы в замок. — Есть люди, которым не нужно, чтобы ты лез дальше.

Я напрягаюсь.

— Люди?

Он вздыхает.

— Умные люди не задают много вопросов. И ты всегда был умным.

В воздухе повисает пауза.

Он не просто намекает, он предупреждает.

Кто-то сверху хочет, чтобы я свернул это дело.

Я улыбаюсь уголками губ.

— Допустим, я продолжу.

Орлов смотрит прямо мне в глаза.

— Тогда тебе придется решать, что для тебя важнее. Карьера, спокойная жизнь… или правда.

И я уже чувствую, что не смогу свернуть.

Потому что кто-то хочет, чтобы я закрыл глаза. А я, черт возьми, ненавижу, когда мне говорят, куда смотреть.

Медленно шагаю по ступеням простой сталинки, смотря на двери соседей, словно они могут остановить меня от неизбежного.

От того, на что я согласилась сама.

Во рту до сих пор привкус спермы Градова, даже после того, как я сполоснула рот водой.

Страшно представить, что он будет делать со мной в своей квартире.

Наконец пятый этаж.

Железная, очень современная дверь с графическим рисунком. Нехотя вставляю ключ в замочную скважину, очень надеясь, что он не сработает. Но увы, звук щелчка позволяет убедиться в том, дверь поддалась.

Я вхожу внутрь. Дверь квартиры хлопает за спиной с глухим щелчком, отрезая меня от внешнего мира, погружая во мрак мира Градова.

Делаю пару шагов вперёд, оглядываясь, на ощупь находя выключатель.

Свет вспыхивает и меня пробирает до костей ужас. Пустая, безликая квартира.

Голые стены без обоев, будто Градов не считает нужным оставлять здесь следы своего присутствия.

Иду по длинному коридору вперед, заглядывая в кухню, ванную, одну комнату в которой все завалено коробками, и во вторую, где есть следы Градова.

На полу валяются смятые бумаги, грязные бокалы, бутылки, переполненные пепельницы. Единственная мебель — матрас, брошенный прямо у окна.

Вздрагиваю от мысли, что должна остаться здесь. Хочется развернуться и бежать отсюда куда подальше. Открыть дверь, выбежать на лестницу, просто исчезнуть.

Но эта мысль резко сталкивается с суровой реальностью. Моя квартира такое же чужое место, только с другими тенями прошлого.

Там я тоже не могу находиться. Даже уборка не помогла.

Может быть тут поможет?

Делаю глубокий вдох, принимая свое положение. Если я уже здесь, если вынуждена принять этот брошенный, холодный, почти заброшенный угол, то хотя бы наведу порядок.

Глубоко вдохнув, подхожу к окну и распахиваю его, впуская в помещение свежий воздух. Лёгкий ветер ерошит волосы. Запах морозной свежести дает мне нужный толчок.

Первым делом взялась за бутылки. Хруст стекла, когда собирала их в мусорный мешок, эхом отдавался в памяти, вызывая воспоминания.

"Мусор нельзя оставлять на потом", — говорила мама, заставляя её убирать в детстве. — "Дом — это отражение твоей души. Если у тебя в комнате бардак, значит, и в голове хаос".

Глупости, конечно. У Градова в квартире хаос, но ему до этого явно нет дела. Однако нет у меня выбора — я не могу находиться в этом бардаке, не ощущая тревоги.

Поставила ведро с водой и принялась за пепельницы. Запах табака въелся в воздух.

Это напомнило о вечерах, когда мама нервно курила у окна, ожидая отца.

"Запах сигарет въедается в стены, как воспоминания в сознание", — однажды сказала мама, стряхивая пепел в чашку. — "Потом от него не избавишься, даже если будешь делать вид, что всё в порядке".

Высыпала окурки в мусорный мешок и вытерла пепельницы влажной салфеткой.

Взгляд упал на бумаги, разбросанные по столу и полу. Часть из них были с печатями, какие-то подписанные, какие-то с пустыми строками. Мои пальцы нерешительно коснулись одного из листов.

"Всё должно быть на своих местах", — наставляла мама, когда учила её раскладывать школьные тетради. — "Хаос в вещах — хаос в делах".

Сгребла бумаги в аккуратные стопки и начала разбирать. Где-то нашлись папки, и я разложила документы по ним.

Конечно, Градов мог потом всё разворошить, но хотя бы ненадолго это место перестанет выглядеть как поле после куликовской битвы.

Дойдя до матраса, почувствовала, как желудок скрутило неприятным предчувствием. Сцена произошедшего в кабинете Градова очень ярко встает перед глазами. А колени невольно начинают ныть.

Простыня смята, пахнет несвежестью, табаком и чем-то ещё – чем-то чужим.

Стиснула зубы, заставляя себя не думать о том, кто и когда лежал здесь раньше. Просто стянула ткань, свернула её в тугой комок и отправила в стиральную машину.

И какая нормальная женщина могла согласиться на свидание в таком месте? Без давления.

"Спать нужно только на чистом белье", — это был один из законов матери. — "Ложишься в грязную постель – становишься частью грязи".