Глава 22

Спасибо чекистам – претензий к ним после посещения Гороховой 2 (через несколько лет они переедут на Литейный) у меня не возникло. «Кровавая гэбня» не бросила в застенки и не стала загонять иголки под ногти. Даже не побили для «профилактики».

Меня вежливо пригласили пройти в кабинет, предложили выпить чаю с ароматными, пропахшими ванилью баранками. Заправлял разговором кряжистый мужчина лет сорока пяти с мозолистыми руками потомственного пролетария, красным, обветренным лицом и усами под Будённого.

– Шмаков Спиридон, – представился он.

– Быстров Георгий.

– Ну что, поговорим, товарищ Быстров?

– спросил он после того, как мы покончили с чаем.

– Конечно, товарищ Шмаков.

Он достал синюю картонную коробку папирос «Жемчужина Крыма»:

– Угощайтесь!

– Спасибо – не курю. Бросил.

– А я, с вашего позволения, закурю.

Он поджёг кончик папиросы и с наслаждением затянулся.

Эх, прав был Марк Твен, когда писал: «Бросить курить легко, сам сто раз бросал». Видать, настоящий Быстров был конкретным курильщиком. Меня при виде папиросы и запахе табачного дыма чуть не затрясло от возбуждения.

Моё возбуждение не укрылось от Шмакова.

– Может, передумаете? Берите папироску.

– Лучше – не надо. Сорвусь, – признался я.

Чекист выпустил густое кольцо дыма и тут же разогнал его рукой.

– Дело хозяйское. У меня от махорки горло дерёт, приходится покупать папироски у нэпманов. Цены, как понимаете, кусаются.

– Понимаю.

– Что вы делаете в Петрограде? – начал расспросы Шмаков.

– Взял отпуск по ранению, приехал, чтобы помочь сестре. Её мужа, преподавателя военшколы Александра Быстрова, арестовали по обвинению в убийстве. Сестра попросила, чтобы я разобрался во всём.

– То есть веры органам советского следствия у вас нет? – прищурился Шмаков.

– В следствии работают люди, людям свойственно ошибаться, – обошёл я этот немного провокационный вопрос.

Мой ответ Шмакову понравился. Он одобрительно кивнул.

– И как успехи?

– Да пока никак, – пожал плечами я. – Я в Петрограде всего ничего, вхожу в курс дела.

– Неужели вы как работник уголовного розыска не понимаете, что ваша игра в пинкертонов может помешать следствию? – насупился Шмаков.

– Следствие считает, что собрало все улики, материалы скоро пойдут в суд. Так что сомневаюсь, что мне удалось хоть немного помешать этому процессу.

– Хорошо. Надеюсь, что ваши действия, товарищ Быстров, не выходят за рамки уголовного кодекса.

– Никак нет. Я законы не нарушаю.

– Тогда оставим эту тему. Расскажите, как вы оказались в Летнем саду.

– У сестры возникли проблемы с квартирой. Её мужа арестовали, жилтоварищество захотело отобрать комнату. Я отправился в военшколу, где работал её муж, чтобы урегулировать ситуацию.

– Удалось?

– Да. Начальник отдела снабжения товарищ Рышковский сказал, что пока мужа сестры не осудили, никто не имеет права лишать его семью занимаемой площади.

– Так и есть, – качнул подбородком Шмаков. – Что было дальше?

– Я вышел из военшколы и почувствовал за собой слежку. Её вёл молодой человек по имени Тарас – я так понимаю, что он занимает должность секретаря начальника военшколы.

– Простите, а как вы поняли, что за вами следят?

– Слежка велась крайне непрофессионально. Думаю, Тарасу нечасто приходилось этим заниматься.

Шмаков вздохнул.

– Да… хромает у нас покуда это дело. Спецов не хватает.

Этой фразой он невольно подтвердил мою догадку, что Тарас работал на ГПУ.

– Я скинул «хвост»… простите, избавился от наружного наблюдения и сам пошёл за Тарасом.

– А он, выходит, этого даже не понял? – хмыкнул Шмаков.

– Как видите, да.

– Зачем вы стали за ним следить?

– Ответ лежит на поверхности: я работаю в губрозыске. Если мной кто-то настолько заинтересовался, что пошёл по пятам – я просто обязан узнать, почему это произошло, – изложил я свою позицию.

– Продолжайте.

– Тарас привёл меня к пруду Летнего сада. По его поведению я догадался, что он кого-то ждёт, и не ошибся. Оказывается, у него была назначена встреча с товарищем Маркусом.

– Стоп! – заволновался Шмаков. – А откуда вы знаете товарища Маркуса?

– Познакомились в поезде, на котором я прибыл в Петроград. Товарищ Маркус ловил некоего Фёдора Капустина по прозвищу Капуста. Капуста и его подельник вступили в перестрелку с сотрудниками ГПУ. Я оказался поблизости…

– И кончил Миху Копчёного, – договорил за меня Шмаков.

– Я не знаю имени и прозвища того человека, – признался я.

Шмаков шутливо хлопнул себя по лбу.

– Что же я сразу не догадался! Маркус рассказывал мне об агенте губрозыска Быстрове, который так ему помог в тот день… А я как-то не догадался сложить один к одному. Не сразу понял, что это вы. Сами понимаете, Быстров – фамилия не из редких. У нас как минимум двое Быстровых работают.

– Ничего страшного, – улыбнулся я.

– Ну, а того урода, который стрелял в наших товарищей, знаете?

Сначала я хотел покривить душой, сказать, что не знаю – но потом подумал, что чекисты смогут выяснить, кто меня провёл в военшколу, и тогда доверие к моим словам будет разрушено.

– Да. Это преподаватель той же военшколы, в которой работал муж моей сестры, Птахин Вадим Борисович. Я его встретил случайно у сестры. Он показался мне подозрительным.

– Почему?

– Вынюхивал, как обстоят дела с мужем сестры. Я решил, что он мог быть замешан в убийстве.

– Ещё что-то удалось о нём выяснить?

– К сожалению, нет. Не хватило времени, товарищ Шмаков.

– А перед смертью он ничего вам не рассказал? – внимательно посмотрел на меня чекист. Я с выражением полной искренности на лице пожал плечами:

– Увы, товарищ Шмаков. Рана была слишком серьёзной. Ему было не до разговоров.

– Жаль, – вздохнул Шмаков и потушил окурок в пепельнице. – Его слова могли бы нам помочь. Мне нужно отлучиться ненадолго – побудьте здесь, пожалуйста. О том, что ничего трогать нельзя, надеюсь, предупреждать не надо.

– Не надо, – подтвердил я.

Шмаков отсутствовал минут десять.

– Звонил в госпиталь, – сказал он. – Товарищу Маркусу сделали операцию. Врачи буквально выдернули его с того света. Говорят – будет жить!

– Спасибо за хорошие новости, – обрадованно произнёс я.

– Это вам спасибо, товарищ Быстров!

– Извините, а можно задать один вопрос? – спросил я.

– Попробуйте, – сухо произнёс Шмаков.

И опера, и чекисты предпочитают спрашивать, а не отвечать на чужие вопросы. Тут я его полностью понимал.

– Удалось схватить Капустина?

Шмаков помрачнел.

– Ушёл гадёныш. Есть сведения, что его видели в Петрограде, но где он залёг – неизвестно.

Общение с чекистами затянулось почти до полуночи, мне пришлось ещё несколько раз повторить показания, подписать необходимые бумаги, а потом Шмаков приказал доставить меня домой на служебном автомобиле.

Когда Катя открыла двери, я увидел, что её глаза полны слёз.

– Жора, ты где пропадал столько времени?

– запричитала она. – Я так испугалась за тебя! Думала, что сгинул и больше не вернёшься.

– Извини, сестрёнка! Дела.

– Пожалуйста, не пропадай так надолго. Я себе места не нахожу.

– Не буду, – засмеялся я.

– Ты голоден? Пойдём, я накормлю тебя ужином.

За едой я рассказал ей обстоятельства встречи с Александром.

– То есть он вынужден молчать, чтобы его не обвинили в заговоре? – ойкнула Катя.

– Да.

– Но он же может сказать, что наотрез отказался принимать в нём участие и только слово чести не позволило ему обо всём рассказать. Я понимаю, что за это полагается наказание… но ведь оно гораздо меньше, чем за убийство, – вскинулась сестра.

– За недоносительство по уголовному кодексу ему могут дать год тюрьмы, – подтвердил я. – Вот видишь! – обрадовалась сестра.

– Погоди, – попросил я. – А кто может гарантировать, что его всё равно не пристегнут к заговору? Для всех твой муж – «бывший», социально чуждый элемент. Другими словами – скрытая контра. И тогда Александру светит расстрел… Он правильно делает, что молчит. Выбора у него не осталось.

– Но ведь что-то можно сделать? – с мольбой посмотрела на меня сестра.

– Я пытаюсь.

– Как ещё можно помочь мужу?

– Только один вариант: найти настоящего убийцу и чтобы доказательная база была «железной». Тогда следствие не будет копаться в прошлом Александра и устанавливать его алиби.

– Как всё сложно, – произнесла Катя.

При этом она как-то странно посмотрела на меня. Я ошибся, решив, что это был укоризненный взгляд.

– Катя, я делаю всё, что могу! Из кожи вон лезу.

– Я ни в чём не обвиняю тебя, брат, – с печалью произнесла Катя.

– Давай ляжем спать. А утром я обязательно что-нибудь придумаю. У меня есть мысли на этот счёт, – с наигранной бодростью сказал я.

У меня действительно были планы прямо с утра заняться таинственной поэтессой и её лживыми показаниями. Вот только удастся ли через неё узнать истину и спасти Александра? Но делиться сомнениями на сей счёт я не стал.

Кате и без того хватает тревоги и волнений.

Сестра кивнула.

Я снова поймал этот её отстранённо-задумчивый взгляд. Казалось, что она стоит на пороге какого-то трудного решения. Из деликатности я не стал дёргать сестру и приставать с расспросами, отложив это на завтра – вернее, уже на сегодня.

Мы пожелали друг дружке спокойной ночи и легли спать.

Мне долго не спалось, Кате – тоже. Я слышал, как она ворочается на постели.

Потом усталость взяла своё, веки налились свинцом, я забылся сном праведника.

Проснувшись, я сразу почувствовал – что=то не так. Сама атмосфера в квартире изменилась – стала какой-то чужой и неуютной.

Тревога охватила меня с головы до ног.

Что хуже всего – Кати не было видно.

Я быстро вскочил и оделся. На столе был накрыт завтрак: несколько картофелин, краюха хлеба, варёное яйцо и постное масло.

Но где же сестра? Может, на кухне?

Кати там не было.

Хоть желудок и зверски бурчал, но есть почему-то не хотелось. Тревога гнала прочь все мысли о еде.

Я не знал детали, но был уверен: случилось нечто из ряда вон. И только появление сестры могло бы избавить меня от волнений.

Я сел за стол. Взгляд зацепился на свёрнутый пополам листок бумаги. Я развернул его. Это оказалась записка от Кати.

Снова ёкнуло сердце. Неужели это то, о чём я думаю?

Закусив от волнения губу, я принялся читать.

«Георгий, прости за то, что я солгала тебе в прошлый раз. Это я убила мерзавца Хвылина. Тогда у меня не хватило сил, чтобы признаться. А сейчас из-за меня страдает самый дорогой человек на свете – мой муж, который взял на себя мою вину. Я проклинаю себя за слабость! А сейчас всё стало на свои места. Я должна пойти к следователю и рассказать, как всё было. Пожалуйста, возвращайся домой и не вмешивайся. Ты сделаешь только хуже. Если можешь, извини меня за всё. Я не могу поступить иначе. Твоя любящая сестра, Катя».

– Эх, сестрёнка, сестрёнка! – вслух произнёс я. – Что же ты натворила? Как мне теперь прикажешь расхлёбывать ту кашу, что ты заварила?