Глава 22. Неисповедимые пути Квертинда.

Тяжёлая слеза набухла, затрепетала в моих ресницах и покатилась в мир. Иверийский замок умирал. Стрельчатые арки ещё плакали шелестом водопадов, но могильная плесень уже подёрнула их мрамор. Вода под дворцом ниспадала в гладкую голубую Лангсордье сквозь резные многоарочные пустоты в белом ограждении, вымывая жизнь.

Я видела стон замка, что пенился под скобками мостов Лангсорда и заглухал в полукругах его влажных перевёрнутых улыбок. Старинный циферблат, зажатый двумя рогами шпилевых башен в небосводе, всё ещё бился сердцем секунд главного здания столицы.

Я протянула руку, пытаясь дотронуться до тикающего пульса, шагнула ближе. Взобралась на подоконник, ощущая, как лёгкие солнечные лучи впиваются в меня, жгут излучением.

Город шумел где-то внизу, далеко. Он не видел того, что видела я. Высокие часы, как и плачущие арки, могли бы поделиться со мной детальной памятью о величайших правителях королевсвта, но Верховный Консул запретил посещать замок.

Сострадательная Нэнке схватила меня за запястья и сдёрнула вниз, разгоняя крючковатыми пальцами кольца браслетов. Их звон немедленно заглушил голос замка.

– Всё смотрите, ваше сиятельство, – заворчала Нэнке. – Пошли бы прогулялись в садик, Реллу нынче соорудил какой дивный полог над лавками, что и ваша кожа не пострадает. Дицентры прямо так и висят гроздьями, флоксы ползут за пятками, и даже первый пион раскрылся. Аромат-то какой, самый летний! Понюхали бы, отведали сладкого пафре, что я нынче сготовила из свежих сливок.

– Не хочу, Нэнке, – я оттолкнула сиделицу и обречённо рухнула на кушетку, наматывая на палец локон.

Нагретый бархат коснулся меня, как тёплый кошачий язык.

Поздняя весна укрыла Квертинд вуалью тепла, пока ещё невесомой и дождливой. Пройдёт совсем немного времени, и душный покров будет мучать лангсордцев, зажатых в его выбеленных домах, святилищах, павильонах и витринах. Я никогда раньше не проводила лето в Лагсорде, но много раз бывала здесь в своих видениях.

Я видела многое. Глаза мои износились, как подковы, от бесконечных недочитанных книг, недосказанных историй, незаконченных именем бога воззваний.

– Как же это… – Нэнке застыла перед настенным календарём. – Уже и триста пятый день от Красной Луны, ваша светлость. Вот время-то летит!

– Ты забыла назвать год, – напомнила я сиделице её обязанность, хоть и сама прекрасно видела дату.

Запах мяты скатился по спиральке локона с бесцветных моих волос.

Сердобольная Нэнке происходила из камеристок самой королевы Лауны Иверийской, потому была хорошо обучена прислуживать. Но теперь к её привычным хлопотам добавилась ещё одна: каждое утро называть мне дату, в которой я нахожусь. С платьями и причёсками Нэнке справлялась великолепно, но эта нехитрая обязанность всегда вызывала у неё затруднение.

– Ну точно, ваше сиятельство, – зарделась женщина. – Двести девятый год от коронации Тибра. Да будет благостна его душа в садах Девейны. Так может хотите чего, ваше сиятельство? Послать Реллу в теплицы Ревда за персиками? Али пусть тяжёлые фолианты вытащит про жизнеописания их величеств?

– Не сегодня, – снова отказалась я. – Слишком хорошо себя чувствую.

Сиделица всхлипнула и запричитала, бубня себе под нос пустые молитвы во спасение подданной Ванды Ностры. Чаще всех Нэнке поминала Девейну, прародительницу, но иногда обращалась и к Мэндэлю или Вэйну. Мне бы тоже хотелось помолиться, да вот только я не знала, кому. Я могла слышать голос Иверийского замка, видеть сквозь время и говорить с вещами, что несли в себе живые картины прошлого, но богов я никогда не ощущала. Ни один не отзывался мне, и всякая магия была чужда моей чуткости. Кроме той, что изматывала меня каждый раз, проклиная очередным видением. Сегодня я улавливала его приближение, потому как дух мой был полон бодрости, энергии и жизни. Моя магическая память наполнялась до краёв силой до тех пор, пока последняя непроизвольно не выплёскивалась, выдёргивая меня в любой из периодов вечности.

– Великий Консул обещался сегодня почтить визитом, – напомнила Нэнке, суетливо взбивая парчовые подушки. – Будет снова вас мучить, чего только ради, спрашивается? Уж чему суждено сбыться, то сбудется. Ещё Древние Волхвы так говаривали.

Камлен Видящий учил меня контролировать видения, самой вызывать их, отправляя себя в прошлое. Посещения помогали лучше понимать Квертинд, чувствовать его наследие и путь его процветания, но в основном это нужно было для того, чтобы очередной транс не отправил меня в будущее. В будущее смотреть было опасно и очень горько. Это я знала уже и по своему опыту.

– Вы снова будете лежать без сил и плакать, – сиделица по-хозяйски оглядывала комнату. – Говорит так добро, ласково, а всё равно худо вам делает. Вот же удумал старик, при Иверийцах он был тих и болезнен. Да прямо как вы сейчас.

Поначалу я училась самому сложному – распознавать настоящее. До моего приезда в столицу люди смешивались в едином хороводе, я не разбирала времен и сроков, не понимала, что уже сбылось, а чему ещё суждено. Морок пророчеств водил меня тропами безумия. Но мне не начертано было в них затеряться.

– Опять молчите, – не унималась Нэнке. – Пугаете старую Нэнке. Не понимаю я, когда вы рядом, а когда там.

Она неопределённо махнула рукой, тревожно косясь на меня.

– Я здесь, Нэнке, – раздражённо отозвалась я. – Пока ещё здесь.

Навык контроля над видениями давался мне тяжело, но зимой появились первые значительные достижения. Я всё реже проваливалась в будущее. Но тем глубже были раны от каждого явления из грядущего. Иногда это были чужие и незнакомые мне личины, но порой случалось смотреть на тех, кого я видела в настоящей реальности. Возвращение было мучительным, и это всегда изматывало и тревожило меня, до слёз, до истерик, до бессильного исступления.

– Утром Поллу приходил, – продолжала рассказывать сиделица. – Недовольный, как всегда. Фыркал на меня, пузан. Как будто это я виновата в том, что Великий Консул заставляет его пользу Квертинду нести. Хотел вам отчёт о политических обстоятельствах справить, как и приказано. Да только я будить вас не велела, уж больно сладко вы спали.

– Что он говорил, Нэнке? – я вытянула руку и заиграла с солнечным лучом, что пробивался в узкую щель между бежевыми портьерами.

На тонкой площади молочной кожи остался жидкий свет. Я полюбила смотреть на свет и поняла, что уже не приемлю тьму. Вскочить бы на луч, встать на прямую дорогу света и пробежаться, как по линии жизни.

– Гвелейд Дилз прибыл из Веллаполии, – сиделица сдвинула брови, вспоминая трудные для неё имена и названия. – Говорит, что эти создатели монстров к войне готовятся. К войне с Квертиндом, подумать только, ваше сиятельство! Да хоть бы Камлен Видящий пожил ещё, не то вам придётся… Пресвятая Девейна, совсем девчонка ведь ещё.

Глаза её увлажнились, и она промокнула их вышитым платочком.

Маленькая канарейка затрепетала, выпорхнула из открытой клетки, села на край секретера и запрыгала по книгам.

Мне было немножко страшно от того, что я такая маленькая. От того, что я не понимаю, для чего рождён луч света.

Голоса из книг, по которым скакала птичка, заговорили в моей голове разом, зашумели наперебой. Труды по свойствам магии, истории и философии пестрели идеальными рядами своих корешков. Старые и новые сказки перемешивались с тяжёлыми трактатами не только на резных полках, но и в моём представлении мира. Я говорила с книгами, и они отвечали мне, помогая лучше понимать мысли автора. Но сейчас я смотрела на зияющую пустоту, прореху в своих теоретических знаниях. Потолок навис надо мной розово-белой маской, в которой тоже была история. Я отмахнулась от голосов и сосредоточилась.

– Если будет война, лучше молиться Омену и Ревду, – это было единственным, что я знала о военном ремесле.

Камлен Видящий чувствовал себя хорошо. Молиться о том, что он дотянет до того момента, как в Квертинде свершится коронация нового правителя – всё, что мне оставалось. Всё-таки следовало бы научиться обращаться к молчаливым божествам. Великий Консул уже назвал на Верховном Совете меня своей преемницей, и остальные его члены не решились оспорить. Хоть я видела, что им очень этого хотелось. Мне самой этого хотелось, но с тех пор Великий Консул учит меня не только управлению прорицаниями, но и управлению королевством.

– Так и хорошие новости есть, аж две, – просветлела Нэнке. – Консулу Дилзу удалось уговорить веллапольцев отложить вторжение. Они уповают на женитьбу с новым правителем, что вскорости взойдёт на престол Квертинда. Даже принцессу свою назначили. Как же эта она у них зовётся… Не припомню.

– Княжна, – напомнила я титул соседнего с нашим королевства и обратилась к знаниям. – Союзные браки с Веллапольским княжеством издревле скрепляют мир между нашими землями. Раньше их интересовало родство исключительно с истинными Иверийцами. Большая удача, что они согласились снова на такой компромисс. Это хорошее решение, консула Дилза следует наградить за подобное соглашение.

– Вот молчите-молчите, а потом говорите так, будто сама королева стали, – гордо похвалила сиделица, прогоняя птицу от ценных книг. – Кышь, пошла отсюда, самозванка лимонная!

Птичья трель разлетелась, распалась на ноты и звуки, заиграла золотистой пылью в воздухе. Жить в клетке с крыльями на спине невыносимо. Для канарейки. Мои же крылья вросли в небо, распяли меня над пространством. И палачами были боги, что кидали в меня скомканные истины, смятые обрывки чужих судеб. Но я научилась достойно принимать их дары. И жить с ними в мире.

– А вторая новость, Нэнке? – снова напомнила я сиделице, удерживая внимание на главном.

– Так тоже про женитьбу, – женщина поймала птицу, усадила в клетку и закрыла дверцу. – Молодой принц-варвар из Таххарии-Хан невесту ищет. Но не по политическим соображениям, а по велению сердца. У веллапольцев был уже, смотрины устраивал, но никого не выбрал. Так кого ж там смотреть, кроме жутких чудищ? Княжон, разве что, этих. Теперь просит дозволения Квертинд посетить с официальным визитом, в саму Мелироанскую Академию Благородных Дев.

– Зачем хьёль-амиру чужеземные невесты? – вслух задумалась я.

– Так мне почём знать, – Нэнке придирчиво покрутила вазу с орхидеями, вдыхая аромат. – Чудной он, может. У них земли дикие, всё не по-людски. Женщины на мужчин похожи, вот и ищет кого помилее по миру. Да только любому на свете известно, что не существует невест лучше, чем в баторской академии.

Фарфоровая чашка из нового сервиза задрожала в моих руках. Чай заплескался, заблестел влагой в цилиндре тонких стенок. Там, в чашке, тоже кто-то живёт – расписывает золотыми коронами её бока, укладывает в атлас коробки. Я попыталась нырнуть в фарфор, уйти по ту сторону поверхности. Ничего не выходило, вода мешала. Я разозлилась и вылила её на пол. Нэнке заохала.

– Верховный Консул дал дозволение? – поинтересовалась я, наблюдая за тем, как сиделица вытирает лужу.

– Отчего ж не дать, – Нэнке справилась быстро и радостно расправила свой цветастый фартук. – Если варвар невесту отыщет, то защищать Квертинд поклянётся. Пусть и по велению сердца, а всё равно выйдет – союзный брак, как вы говорите. Искуснее таххарийцев воинов нет, хоть и магия у них едва теплится. Богов они не признают, дикари потому что.

– Они почитают солнце и предков, – вспомнила я религию Таххарии-хан, оставив свои попытки вызвать погружение в былое. – Больше нашего чтут традиции и наследие прошлого.

– Уж лучше в будущее смотреть, чем в прошлое, – увлеклась беседой Нэнке, но осеклась, наткнувшись на мой взгляд. – Ох и ляпнула я…

Смотреть в прошлое всё равно что изучать галерею искусств Нарцины.

Судьба – художница и скульптор – являла мне свои истории ожившими образами, смотрела моими глазами сквозь чужие радужки.

Сбывшиеся события я наблюдала как театральные пьесы, кочевала из одной в другую комедианткой, меняя образы.

Видения из будущего сильно отличались. Раньше я никогда не замечала этого, но Камлен Видящий указал мне на важную разницу. Когда видишь мир глазами проводника, то в прошлом переживаешь историю вместе с ним, ощущая все нюансы настроения и эмоциональные оттенки. В будущем же нет чувств. Только холодный набор последовательностей, эпизодов и разговоров. Великий Консул объяснил мне, что события являются сутью предрешённой, поэтому их возможно лицезреть. Эмоции же всегда являются личным качеством, и потому рождаются в человеке внезапно, одномоментно, и их нельзя подчинять никакой логике, даже пророческой. Поэтому в будущем их ещё не существует, и ни одну из них нельзя прочувствовать. Предсказать, что будет чувствовать человек в момент свершения предначертанного – невозможно.

Я взяла гроздь смородины, алую, с терпким ароматом, и поднесла к губам. Я – не я. Меня отныне нет. Это не я внутри. Меня уносит время, я оставляю своё бледное тело и становлюсь тем, кто растил эту ягоду. Простой крестьянкой в саду Батора или свиром Ревда в теплице.

– Вот и правильно, покушайте, – вкрадчиво похвалила Нэнке, указывая мне на то, что я всё ещё нахожусь в своём теле. – Всё полезнее, чем пялиться на этот мраморный могильник. Ужасное какое горе, страшное.

Я оторвала губами одну ягоду и со вздохом положила гроздь обратно в расписную вазу. Снова не получилось.

Каждый предмет был символом, впитавшим в себя воспоминания и взгляд того человека, которому он принадлежал. И через этот символ я могла стать им – кем-то другим, кем-то чужим, жившим другой жизнью. Простой или тяжкой.

Люди не любили жить в своём прошлом, я же обожала находиться там.

Я почувствовала, как холод застывает во мне, но потом кипит, льётся струями по бесцветным волосам. Так пришла грусть, возвращая меня в моё прошлое. Не видением, но только воспоминанием. Шифон заструился, лаская мои колени, когда я зашагала по паркету. Звон браслетов наполнил залы, вторя канареечному пению. Прорицание не оставляло мне шансов на простую жизнь, но напоминания о ней служили для меня якорем в этом мире. Почти новый пергамент, что мне разрешили не сжигать, а сберечь, как талисман, раскатался под пальцами.

“Уважаемая жительница Великого Королевства Квертинд Ванда Ностра!

Сим документом приглашаем вас на обучение в Кроуницкую Королевскую Академию.

Просим Вас прибыть в академию к пятому дню от Ночи Красной Луны для участия в Церемонии определения склонностей.

При себе иметь фамильный пергамент, утверждённый консульством.

После подтверждения вашей склонности, вы начнёте учёбу на первом курсе академии.

Информируем вас о том, что данное приглашение является зачарованным артефактом, и его уничтожение вычеркнет вас из списка студентов.

В случае отказа, пожалуйста, сожгите этот пергамент.

С уваженим, ректор Кроуницкой Королевской Академии,

Надалия Аддисад

Кроуницкая Королевская Академия,

Город Кроуниц,

Галифоские Утёсы

305 день Красной Луны, 209 год от коронации Тибра Иверийского”

Слёзы снова покатились из глаз, неконтролируемые, как видения. Крохи моих личных осознанных воспоминаний. Я позволила себе помечтать о студенческой жизни. Грусть разливалась, разгоняя мутное равнодушие, дёрнула вверх мои плечи, задрожала всхлипом на губах. Мне нравилось чувствовать свои собственные эмоции. Богатство и роскошь личного сознания, моя прелесть.

Улыбка перешла в смех, горький от слёз. Я смеялась от грусти, от своей живости. Печаль внутри была красивой, светлой и фигурной, как мосты Лангсорда. Смех мой серебристым эхом отражался от барочной лепнины гостиной, легко тронутой рукой мага Нарцины. Я таяла, распадалась в воздухе, растворялась, как акварель на мокром листе. Нет, это я белилами разбавляла время. Бесконечный миг в неизведанной мгле – и вот, я, шатаясь, бегу по липкому месиву. Туфли утопают каблуками в слякоти, и я подскальзываюсь, падаю, поднимаюсь и снова бегу. Я стараюсь поспеть за невысокой женщиной. Ветер раздувает полы её мантии. Низ одежды свалялся от грязи, но рукава всё ещё хранят лазурный цвет. Она оборачивается, и я вижу слабый огонёк тиаля Вейна на груди ректора Аддисад. Ноги сами несут меня, знают, куда. И я вижу молодых людей – трёх девушек и парня, придерживающих свои капюшоны со светло-зелёной вышивкой в виде крылатой головы льва.

– Надалия, – одна из студенток отделяется, бежит к моей спутнице. – Ты ранена, нам надо уходить.

– Нет, – решимость в её голосе звенит сталью. – Уведи этих перфокурсников, Мотана. Глупые нефинные дьети, зачем вы нарушили прафила?

– Мы хотели посмотреть площадь хвоста дракона, – пищит самая маленькая из девушек.

– Немедльенно убирайтесь! – прикрикивает ректор.

– Ты должна пойти с нами, – настаивает Мотана, пытаясь схватиться за складки мантии. – Ты ректор академии, сейчас ты должна быть там!

– Мотана, ты сама́я разумна́я из фсех и лучша́я из уче́ниц, что ко́гда-либо фидела Кроуницкая Академия, – Надалия Аддисад берёт в руки лицо девушки и смотрит в глаза. – И моя мейлори. Я до́лжна защи́тить тебя и фсех вас. Про́шу тебя, иди. Сохрани академию. Собьерите там фсех жительей, которых успеете до заката. Скажи ма́гистру Рутзскому, пусть прикажет ключнику закрыть все дфери и снарьядит защитные башни. Найди ма́гистра факультета Рефда, пусть возвьедёт защитный купо́л и раздаст артьефакты с террескатами тем, кто может их активирофать. Это защи́тит от яда икша, если кто-то из них прорфётся за стены.

– Ты сама всё это сделаешь! – из глаз Мотаны брызгают слёзы.

– Если я сейчас уйду с фами, никто не выжифьет, – ректор дрожит, запинается, но старается не показывать этого. – Я смогу их заде́ржать, чтобы вы успели подготофиться.

– Нет! – Мотана хватается за руки, прижимается к своему ментору. – Я не уйду без тебя.

Глаза наполняются чужими слезами, сердце стучит сильнее. Руки сами собой поднимаются к груди, складываются одна на другой. Должно быть, эта я сейчас печальна.

– Студьентка Лавбук, прояфите сдержанность! – встряхивает ректор Аддисад свою мейлори. – Во́зьми себя в руки! Десятки студьентов и тысячи жителе́й нуждаются в тфоей помощи гораздо больше, чем я. Даже хотя бы эти детьи. Обе́щай, что сохра́нишь академию.

Первокурсники в львиных капюшонах мнутся, прячут взгляд. Самая маленькая из девушек хнычет, утирая нос рукавом. Я оборачиваюсь и вижу, как вода за спиной вздымается, омывает пристань своими волнами, оставляя на её поверхности коричневые скрюченные тельца. Они кряхтят, поднимаются, нелепо отряхиваются.

– Я обещаю, – обречённо сдаётся студентка Лавбук, глядя за спину ректора. – Сделаю всё возможное.

– Ну идите же, – ректор Аддисад отталкивает свою мейлори и повышает голос. – Прочь!

Мотана смотрит на ректора неотрывно, и взгляд её полон слёз и отчаяния. И я обнаруживаю, что распознаю на вид чужие эмоции, хоть совсем не чувствую тех, что испытывает мой проводник. Студентка Лавбук со стоном отворачивается, что-то кричит первокурсникам, и те срываются с места. Надалия Аддисад смотрит им в след несколько секунд, и я терпеливо жду продолжения. Она поворачивается и пытается мне что-то сказать, но я впервые слышу свой голос.

– Даже не думай меня прогонять, – строго перебиваю я. – Я тебе не мейлори. Её связь с тобой может позволить ей покинуть тебя. Моя же – никогда.

К моему удивлению, Надалия Аддисад улыбается и согласно кивает. Корявые монстры уже высыпали на берег, собрались в небольшую стайку. Я снова поскальзываюсь в своей неудобной обуви и падаю, привлекая внимание жутких созданий. Они вскидываются и бегут прямо на нас, но вода потоком откидывает их назад. Надалия читает воззвания к Вейну, и тот наполняет её ладони голубой магией. Руки ректора направляет мощные тяжёлые струи, отбрасывающие щуплые тельца. Каждый их них, барахтаясь, светиться фиолетовой аурой, и рядом появляются десятки, сотни их собратьев. Я вскрикиваю, подбегаю к Надалии и кладу ладони ей на грудь, ощущая в ней боль и дрожь. Мои руки светятся магией исцеления, и тело смягчается, но я не чувствую слабости.

– Ты у меня сильная, – хвалю я её, обнимая голову женщины. – Настоящая защитница. Как львица!

– Жаль, что не крылатая, – хрипло смеётся в ответ ректор. – Надо было бе́жать не в Кфертинд, а в Веллапольское кньяжестфо.

– Теперь уже поздно бежать, Нади, – её дрожь передаётся мне, и мы обнимаемся, стараясь поддержать друг друга.

– Стой здесь, – устало приказывает Нади, отстраняясь. – Я позо́фу, когда понадо́бится тфоя помощь.

Она тяжело идёт к пристани. Икша заполнили берег легионом, сливаясь с Кроуницкой липкой грязью, катаясь по земле, барахтаясь, клацая жуткими челюстями. Услышав шаги ректора, они немедленно бегут к ней, облепляют саранчой. Я стою недвижно, чтобы не привлечь внимания, но едва не падаю, когда острые зубы вонзаются в плечо ректора Аддисад. Она молчит, только тихо читает заклинание, сжимая свой тиаль. От укусов на её теле почти не остаётся живого места, мантия рвётся, обнажая рваные раны.

– Во имья Тимберии! – успевает выкрикнуть Надалия Аддисад. – Во имья Кфертинда! Eman miсhi'tum del Veine!

Море поднимается волной по всему широкому берегу, наползает на город, топит в своих водах его набережные, мостовые, прибрежные дома и лавочки. Вода полностью скрывает невысокую фигуру мага стихии Вейна, задерживается на несколько секунд и откатывается мощной волной, смывая всех грязекровок, унося их в свои холодные тёмные воды. Я чувствую солёный вкус, и не понимаю, задело ли меня волной, или я вся мокрая от слёз. Ищу глазами Надалию, но её нет там, где она стояла. Замечаю тонкую фигуру, лежащую на самой кромке, всю в крови и морской пене.

– Нади! – подбегаю к ней, кладу ладони на грудь, взываю к Девейне.

– Остано́вись, – она убирает мои руки, хотя всё ещё нуждается в помощи. – Слишко́м много ран и совсьем нет ма́гической силы. Это не поможет.

Голос её едва слышим за плеском прибоя, но я знаю, о чём она говорит.

– Поможет! – уверяю я, но чувствую, как сама опускаюсь ниже с каждым воззванием, почти падая на грудь ректора.

– Я не жалею, что бе́жала в Кфертинд, – она шипит от боли, но улыбается. – Это лучшее место́ в мире. Он пода́рил мне лучшее в мо́ей жизни. Он пода́рил мне акадьемию. Он пода́рил мне тебья.

– Я исцелю тебя, – почти кричу на неё, уже понимая, что вру.

Краем зрения вижу, как трое икша выходят из ближайшего дома. Они вспыхивают своей фиолетовой магией, но никто не приходит им на помощь. Должно быть, остальные собратья слишком заняты морем. Маленькая группа грязекровок кряхтит и прислушивается в поисках добычи, но нас пока не замечает. Я смотрю на Нади, что лежит у меня на руках, не отрывая глаз. Наверное, я люблю ректора, потому что не могу бросить её даже сейчас. Она слабеет с каждой секундой, но всё же протягивает руку, чтобы потрогать моё лицо.

– Дамна… – шепчет ректор Аддисад прежде, чем закрыть глаза.

Рука её безвольно падает, и крохотный вихрь в её тиале сжимается в тонкую голубую линию, кружится ниточкой ещё какое-то время и исчезает навсегда. И я кричу. Икша немедленно срываются, но мне до них нет никакого дела. Я кричу и кричу, исхожусь диким воплем, что рвётся из самой груди. Вырывается болью, отчаяньем и плачем. Да, я, наконец, чувствовала. Ужас, жалость и бессилие заполнили меня, как море берег Кроуница, затопили, выплеснулись воплем. Я кричала и никак не могла остановиться, задыхаясь от слёз.

– Ванда, ты дома, дома, – успокоил меня Камлен Видящий, закачал, прижимая к себе. – Всё хорошо. Ты в Лангсорде, в своем доме.

– Великий Консул, – я ухватилась за реального человека, как за спасение. – Ректор Аддисад… Она…

– Тихо, Ванда, – мягко перебил Консул. – Ты должна молчать, помнишь?

Я сглотнула слюну, солёную, как морская вода. Силы покинули меня, и я почти не чувствовала своего тела от усталости. Моя магическая память была пуста, и мне было трудно даже пошевелиться.

– Я не успел, – рассеянно пробормотал Камлен Видящий. – Задержался в Претории. Сегодня ты должна была отправиться в прошлое Мелиры Иверийской.

Широкий браслет золотой резьбы показался в руках Камлена, и он надел мне его на руку. Ещё один, самый большой из всех, щедро усыпанный драгоценными камнями обруч звонко стукнулся о те, что уже были на моих руках. Украшение самой величайшей Иверийской королевы и её история. Теперь мне придётся ждать, пока моя магическая память наполнится, чтобы попытаться увидеть прошлое её глазами. Крик всё ещё звенел в моей голове, и голоса окружающих предметов больше не заглушали его.

– Мы должны предупредить, – ноги не слушались, но я всё же поднялась. – Какой толк от прорицаний, если ими не пользоваться? Мы можем спасти ректора, она хороший человек!

– Не в нашей власти решать, кто хороший, а кто плохой, Ванда. Какие события можно менять, а какие – нет, – Великий Консул придержал меня. – Даже боги не всегда могут влиять на предназначение. К событию приводит череда выборов, что совершает человек на своём пути, и путь этот неисповедим. Это и есть сама судьба. То, что предначертано – неизменно сбудется. Если вмешаешься – ты можешь изменить пути, но не исход.

– Нужно попробовать! – каблуки стучали по лакированному паркету, но я с каждым шагом боялась, что они провалятся в грязь.

– Изменить законы вселенной никому не под силу,– старик помог мне добраться до спальни, хорошо ориентируясь в доме. – Кто знает, какие новые витки ты запустишь, если попытаешься вмешаться. Самое страшное, что всё, что повлечёт за собой твоё вмешательство – не будет божественным благом или карой, а только человеческим выбором. Твоим выбором, Ванда, за который тебе придётся нести ответственность.

– Нельзя оставаться в стороне, – я провела ладонью по щеке, и она намокла. – Вы говорили, что моё предназначение – служить на благо Квертинда, разделять его пути. Я знаю, что нужно сделать сейчас для его блага. Нужно предупредить ректора Аддисад.

Пухлая перина приняла меня в свои объятия, заботливо обволакивая уже готовой постелью. Бледные руки мои потеряли тепло после транса и как благодать принимали ласку летнего воздуха и простыней. Нэнке отошла к окну, склонила голову.

– Разделять пути и диктовать свою волю – не одно и то же, – старик тяжело опустился рядом, наощупь поправляя браслет Мелиры Иверийской на моей руке. – Квертинд не позволит управлять собой ни одному кукловоду, каким бы гениальным он не был. Когда плетёшь верёвки из судеб для моста, по которому хочешь подняться на вершину, всегда нужно быть готовым к риску, что одна из них оборвётся. И чем больше верёвок – тем больше шанс сорваться в бездну. И не важно, какими намерениями выстланы твои дороги. Если ты хочешь предупредить Надалию Аддисад – я позволю тебе это сделать. Но сначала хочу, чтобы ты подумала. Хотя бы один день. Подумала над тем выбором, который ты взвалишь на свои плечи.

– Благодарю вас за право выбора, Великий Консул, – тело наливалось тяжестью, оплавлялось воском на мягкой постели.

Цветок жизни Надалии Аддисад был уже срезан, но ещё не вплетён в венок вечности. Быть может, мне ещё удастся его укоренить.

– Однажды один человек сказал мне, что не иметь выбора – большая роскошь, – Камлен Видящий заботливо поправил подушки у меня за спиной, и сам закряхтел от тяжести моего тела.

– Да что же вы… – побежала Нэнке, взбивая подо мной атлас. – Я и сама, позвали бы…

– Кто он? И что с ним теперь стало? – спросила я, откидываясь. – Куда привела его череда выборов?

– Я и сам хотел бы знать, что теперь с ним стало, Ванда, – задумчиво отозвался старик. – Но я понятия не имею, где он сейчас.

Нэнке отодвинула тяжёлые шторы, впуская шум города, дневной зной и солнечные лучи. Сиделица подала мне в прозрачном бокале янтарный лауданум, щедро сдобренный мёдом. Вкус, звук, запах, цвет и свет моей собственной жизни были прекрасны, когда их не заглушало божественное провидение. Канарейка в гостиной запела особенно громко, радуясь проникающему в дом теплу.

– А кто наш бог, Великий Консул? – настойка опьянила меня, окрасила губы опиумным спокойствием.

– Хороший вопрос, Ванда, – сплошные белки глаз Камлена Видящего дёрнулись в сторону света. – Мой бог – Квертинд. Надеюсь, когда-нибудь он станет и твоим.

Плоть до края налилась эфирным хмелем, как тиаль в святилище наполняется магией, возвращая мне крохи силы.

Из хрустальной леечки капали дни, что отчитывал мне календарь голосом сиделицы. Тронешь пальчиком хрупкий сосуд – зазвенит, рассыплется так, что осколков потом не склеить. Балансировать на самом краю, на границе реального, прошлого и будущего – вот и вся моя служба. Я зависла между пространством и временем в королевстве, пульсирующем магией, обгладываемом чудищами, раздираемом внешними и внутренними войнами. Таким же застывшим, как и я, в ожидании грядущего. Но нам пора было взять курс. Встать на хоженую Иверийскими правителями дорогу, на которой ещё не было чужих следов. И пройтись по неисповедимому пути Квертинда.