Глава 48 · Полезный негодяй

Пронзившая тело боль оказалась такой обжигающе сильной, что Стасик оттолкнул меня с лёгкостью.

Падая на землю, я успела увидеть, как рябит и искрится воздух — круг защищал надёжно. Даже преодолев его, я осталась беспомощной, как котёнок, вся приобретённая сила Хранителя куда-то подевалась, а удар оказался такой силы, что всё, на что я прямо сейчас была способна, это глупо хватать ртом воздух.

Всё это стоило бы результата, но Димка не побежал. Он лишь рванулся в противоположную сторону, ко мне, но оказался перехвачен Стасиком за ворот куртки:

— А ну, стоять! Щенок… Ты сам сюда пришёл, добровольно.

— Пусти его, — я едва услышала саму себя.

Стасик засмеялся с очевидным удовольствием:

— Извини, милая, не могу. Наша птичка передала молодому человеку наше послание и адрес, и он принял решение.

Сумев приподнять голову, я увидела Гришку. Он застыл у самого края круга, решая, что предпринять, но уже ничем не мог мне помочь. Одна попытка перечень черту, и он сгорит, рассыпется невидимым пеплом, канет в небытие, так и не увидев свою Наташу.

Один лишь проблеск понимания того, что я знаю вещи, которых никогда ни от кого не слышала, придал достаточно сил, чтобы попробовать привстать, опираясь на локоть:

— Чья «наша»? Придурок ты, Стасик. Правда думаешь, что ты ему ровня? Он сожрет тебя и не подавится.

— Не смей! — Стас почти завизжал.

Ринувшись ко мне, он явно намеревался ударить ногой в живот, не дать подняться, но Димка буквально повис у него на локте:

— Стой! Время дорого!

Всё те же взрослые интонации.

Так поразительно похожие на Сашины.

Перед глазами слегка плыло, и поэтому я слышала особенно отчётливо.

Павлов остановился.

Я видела его в профиль снизу вверх и одновременно чувствовала, как все мышцы в моём теле начинают разгораться.

Сила возвращалась. Гораздо медленнее, чем требовалось прямо сейчас, но круг не блокировал её полностью, и это было отличной новостью. Если Димка сумеет выиграть достаточно того самого времени…

Стасик кивнул. Дима отпустил его руку, как отпускают разбушевавшегося друга, поднял и показал ему кинжал:

— Заверни рукав.

Стас не просто подчинился. Не отводя от мальчика взгляда, он опустился на колени, закатал рукава.

Я сумела почти сесть, потому что новая догадка оказалась ещё хуже предыдущей: я случайно попала в цель, в самое больное место. Недоумочный Стасик действительно не мог призвать духа сам. Потревожить, разбудить — да. Но не привести аргументы, достаточные для того, чтобы тот показался.

Оружие было способом. Вызовом на бой, за которым должно было последовать предложение о сотрудничестве. Приманкой, обещанием. Тем, что дух узнает, что для него желанно.

Ему хватило бы и одного кинжала, но когда появился живой человек, стало и сложнее, и проще одновременно.

— Не обманешь? — насупившись, коленопреклоненный Стасик посмотрел на стоящего перед ним мальчишку исподлобья.

Сейчас у Димки была власть. Настоящая. Заветная. Такая манящая. Он знал это и заставлял себя смиряться, веря, что идёт на это ради великой цели, главного в своей жизни результата.

— Я же сам к тебе пришёл, — Дима ответил тихо, чуть-чуть удивлённо. — Не хочу больше с ним воевать. Если бы ты знал, как мы оба от этого устали.

Он будто и вовсе забыл обо мне, а интонация, с которой это было сказано…

Даже Богатырëву, любому другому гениальному актёру такое не сыграть.

Сила, известная мне как чудесный детдомовский ребёнок Дима, — мой сын — окрепла, укоренилась и обрела форму в этой пещере.

Не было больше мальчика Димы. Не было ребёнка, которого я так боялась увидеть вышедшим с оружием в руках против могущественного древнего духа.

Остались только два старых противника, успевшие так хорошо узнать друг друга, что перестали быть врагами.

Просто система. Кем-то когда-то заданная последовательность действий. Цепь событий, повторяющаяся раз за разом: один несёт разрушение, другой возвращает его в небытие.

Никаких неодушевлённых предметов. Никакой холодной стали.

Только вместилище для силы, ожидающей своего часа.

Словно завороженная, я наблюдала за тем, как Стасик кивает, протягивает руку.

Всё таким же непоправимо взрослым жестом Димка перехватил кинжал, оставил на ней глубокий длинный порез.

Здесь неоткуда было взяться ветру, однако мне пришлось снова пригнуться, потому что от мощного и ледяного потока воздуха стало нечем дышать.

— Я тебя приглашаю, — голос Димы, повелительный, почти незнакомый, донёсся откуда-то издалека.

Вместе с мощным, как из турбины, потоком воздуха начал нарастать и уже знакомый гул. Мне даже померещилась в нём какая-то интонация — смутно знакомая, слышанная когда-то во сне или наяву, но не относящаяся ни к кому и ни к чему конкретному.

А потом всё прекратилось.

Ресницы почему-то оказались мокрыми, и я с трудом разлепила их, чтобы посмотреть.

Стас медленно вставал. Он пошатывался, как будто был пьян или плохо владел собственным телом.

Я моргнула и задержала дыхание.

Не своим. В этом теле больше не было Стасика Павлова.

Владевшее им теперь существо непривычно, неловко повернуло голову, посмотрело на меня. Оскалилось так, что обнажились десны.

— Не сметь, — Димка приказал коротко, не повышая голоса.

Тот, другой, надсадно засмеялся, как человек, у которого пересохло в горле.

— А то что?

Он был голоден. Его обязанностью было разорвать меня, прикончить на месте — не потому что я вторглась в их дела, и не за то, что оберегала оружие. Просто инстинкт. Всего лишь привычка.

— Наш договор станет недействителен.

И снова так похоже на Сашу. Так знакомо.

Занявший место Стасика дух повернулся обратно к Диме, смерил его взглядом:

— Смешно.

Его голос предсказуемо был похож на голос Стасика, но звучал глубже, увереннее, спокойнее.

— Да, — Димка кивнул, подтверждая, но не имея в виду ничего кроме.

— Собрался так со мной повоевать?

Он то ли шутил, то ли дразнил, то ли… просто болтал? Без смысла и без цели трепался после вечности молчания. Пробовал, каково это — слышать себя, владеть настоящим телом.

От удивления я моргнула ещё раз, потому что это было так.

Это совершенно точно было так, и, пытаясь убедиться в том, что не сошла с ума, я перевела взгляд на Гришку.

Тот выглядел таким же растерянным.

Зато Димка вдруг улыбнулся — не как подросток, но как взрослый, непоколебимо уверенный в себе авантюрист:

— Я бы повоевал. Но мама считает, что мне рано убивать.

Существо, перед которым Старолесск трепетал на протяжении почти всей своей истории, опять засмеялось, дёрнуло губами:

— Ты завёл себе мамочку?

— Попробуй когда-нибудь. Тебе тоже понравится, — Димка поддержал его веселье усмешкой, но тут же посерьёзнел.

Повернувшись к Гришке, он посмотрел на него прямо:

— Прости. Мне жаль, что случилось так.

В его словах была глубокая и искренняя вина, горькая и… человеческая. За двенадцать лет жизни он научился чувствовать по-настоящему.

Не зная, что сама могла бы на такое ответить, я тоже посмотрела на Степанова, и мы оба поняли. Одновременно. Увидели картину целиком, словно она изначально разворачивалась на наших глазах.

Нескончаемое, придуманное не ими противостояние.

Один обязан был бесконечно карать этот город. Пленённый, озлобленный, оставленный на произвол судьбы после смерти своего хозяина.

Другой был нужен, чтобы этот город защищать. Наполнять силой кинжалы и выбирать человека, в руки которого они окажутся вложены.

Бесплотный сгусток энергии, приобретающий форму человека.

Некто незримый, настолько бестелесный, что никому никогда не пришло в голову сравнить.

Век за веком Старолесск становился для них ареной.

С каждым последующим столетием — всё скучнее, бессмысленнее. Раз за разом одно и то же.

До тех пор, пока в одну из своих предопределённых встреч они не сговорились.

Отсчёт до решающего боя в тот момент уже пошёл. Тот, кого я узнала как Димку, должен был воплотиться, сам стать своим носителем и своим оружием. Не одолеть, а безвозвратно уничтожить того, кто перестал быть его врагом и сам тяготился рутиной, бремя которой не мог сбросить.

Им оставалось только подождать, пока в Старолесске не появится полезный негодяй. Такой, как Стасик Павлов.

Стасик, укравший на теплотрассе столько, что люди и их животные замерзали и болели в своих домах.

Глупый, злобный, завистливый, тщеславный и подлый Стасик, готовый предать кого угодно.

Тот, кого не жалко.

Ожидание длиною… во сколько? Сто? Двести? Триста лет?

Пока люди не забыли предание как следует.

Всё это время один честно выполнял свой долг, неся чужое возмездие.

Другой шёл к своему неизбежному воплощению. Выбрал Людмилу — ту, кто могла услышать его и понять.

Раньше или позже срока состоялся ритуал — теперь не разобрать, да уже и не важно.

Сложнейшая, тончайшая игра со временем без страховки и гарантий.

Огромный, оправданный только успехом риск, принёсший желаемый результат: Стас оказался достаточно взрослым, чтобы отдать своё тело добровольно и осознанно. Димка — слишком маленьким, чтобы действовать без оглядки и памяти на голом инстинкте.

Один нашёл ответ в себе или в Саше. Другой его дождался.

Гришка, Света, те люди, чьими телами завладело зло — связанный обязательствами, которые некому было отменить, он просто не мог иначе.

— Я знаю, — Степанов всё-таки сказал это вслух.

Чувствовал ли он больше, чем было доступно мне, или дело было в доверии, но больше он не пытался пробиться к нам, не решал лихорадочно, что предпринять.

— Хорошо, — Дима кивнул ему так же серьёзно и снова посмотрел на существо, занявшее место Стаса. — Да здравствует свобода?

Тот усмехнулся в ответ. Почти трогательно коснулся тыльной стороной ладони своих губ.

Сейчас они смотрелись анекдотично жутко рядом: Давид и Голиаф; взрослый мужик с пузиком и подвижный мальчик.

Они оба устали от бессмысленной бойни.

Тот, кто мог бы продолжать её, нося личину пока что действующего мэра, неловко прошёл вперёд и громко шаркнул ногой по полу, разрывая круг, а потом развернулся к Димке и раскинул руки:

— Давай, пернатый.

Мне показалось, или орёл на рукояти и правда взмахнул крыльями. Красивый, гордый, словно парящий.

Дима сделал несколько решительных шагов вперёд, вскинул кинжал так умело, будто проделывал это не один десяток раз, и мгновение спустя лезвие полностью вошло в живот Стаса.

Тело дернулось, но не согнулось пополам от боли. Дух, приставленный к Старолесску в качестве проклятия, остался стоять прямо, не схватился за кинжал в попытке вытащить его.

Я резко села, готовая вскочить, если потребуется, закрыть Димку собой, но ничего подобного не требовалось.

Глаза существа, тёмные, измученные, мудрые, не имеющие ничего общего с глазами Стасика, вспыхнули жёлтым, но постепенно цвет начал становиться более глубоким, похожим скорее на оранжевый. Солнечный.

Дима не отступил, не поморщился, не дрогнул.

— Иди, — отпустил он тихо. — И не попадайся больше безответственным дуракам.

Дух улыбнулся. Я никогда не предположила бы, что полноватые губы Стаса могут сложиться так красиво.

— Береги мамочку, орёл.

Они засмеялись оба, вместе, а потом в пещере подул такой сильный ветер, что мне осталось только упасть на землю ничком и надеяться, что он не превратит меня в пыль.