Глава 39.

Вернувшись домой, я даже не сняла перчатки в передней, только на ходу велела Бэрнсу, чтобы в ближайший час меня не существовало ни для кого.

- Ни по какому вопросу, - добавила я, заметив его привычное желание уточнить, касается ли это корреспонденции, управляющего или телефонных звонков. – Если дом начнёт рушиться, пусть сначала попробуют удержать стены без меня.

Он посмотрел на меня внимательнее обычного, словно хотел спросить, всё ли в порядке, но ограничился коротким кивком.

- Понял вас, леди Мэри.

Только поднявшись к себе и закрыв дверь спальни, я почувствовала, что всё это время держала в руке конверт так крепко, будто боялась, что он исчезнет, если хоть, немного ослабить пальцы.

Конверт был тяжёлым - и по весу, и по странному внутреннему ощущению.

Я повернула ключ в замке, зачем-то сначала подошла к окну, потом вернулась к креслу у камина, села и только тогда положила конверт себе на колени.

Некоторое время я просто смотрела на него.

Плотная бумага чуть пожелтела по краям, на лицевой стороне ещё различались полустёртые буквы, выведенные аккуратным явно девичьим почерком. Чернила в некоторых местах побледнели.

Сердце билось неровно - не быстро, а именно как-то колко. Прямо страшно было открывать.

В эту минуту мне вдруг пришла в голову мысль: что чувствовала бы сейчас та Мэри, для которой всё написанное внутри могло стать личной катастрофой?

Та, что ещё утром была уверена в происхождении собственной жизни, в памяти о родителях, в привычной конструкции прошлого.

В сущности, мне следовало бы относиться к этому спокойнее - кто мне все эти люди...

Но даже мне стало не по себе от мысли, какие именно слова Виктор Лэнгли двадцать лет носил при себе, прежде чем решился передать их мне.

Какие имена, какие признания могут скрываться в этом пожелтевшем конверте.

Я поймала себя на том, что не открываю конверт, как будто оттягиваю момент, после которого уже невозможно будет сказать: я этого не знала.

- Ну что ж, давайте... - тихо произнесла я вслух, сама не понимая, кому именно это говорю.

Медленно выдохнула, осторожно провела пальцем по краю бумаги и раскрыла клапан.

Внутри оказалось несколько листков. Тонких, пожелтевших от времени страниц, сложенных бережно, словно тот, кто их хранил, много раз разворачивал их и каждый раз старался не повредить ни одного сгиба.

Под ними лежал плотный белый лист - другой, новый, резко отличавшийся от остального содержимого своей нынешней белизной и ровностью.

Я сразу поняла: это написано уже сейчас.

Пояснение.

То, что Виктор Лэнгли счёл необходимым сказать прежде, чем позволить говорить прошлому.

Поэтому старое письмо я на время отложила в сторону.

Почему-то мне показалось невозможным сразу прикоснуться к чужой давней тайне, не узнав сначала, с какими намерениями мне её передали.

“Мэри,

есть вещи, которые человек откладывает не потому, что не находит слов, а потому, что слишком хорошо понимает цену каждого сказанного слова.

Вы вправе знать то, что от вас скрывали слишком многие и слишком долго. И почему вам пришлось столкнуться с теми трудностями, о которых мы оба с вами знаем Реджинальд Лонгшир был когда-то моим ближайшим другом.

Мы учились вместе, взрослели рядом и с тех лет привыкли существовать так, будто каждому из нас непременно нужен был другой - чтобы сравнивать себя с ним, спорить, идти наперекор, доказывать собственное превосходство даже там, где этого никто не требовал.

Сначала это были пустяки, достойные молодости: кто быстрее ответит преподавателю, кто получит лучший балл, кто сумеет убедить собеседника, кто окажется прав в споре, который к утру уже никого не интересовал.

Позже изменились только ставки.

На место университетских споров пришли первые серьёзные сделки, знакомства, влияние, круг людей, в котором уже каждое слово могло означать не только самолюбие, но и положение.

Со стороны нас нередко принимали за людей почти одинаковых - вероятно, потому что оба умели держаться уверенно и оба редко уступали.

Но сходство было лишь внешним, поверхностным.

Для меня соперничество всегда имело предел: наступал момент, когда игра переставала быть игрой.

Для Реджинальда, как мне казалось тогда, этот предел не существовал никогда.

Он обладал редким даром относиться ко многому легче, чем следовало бы, и именно это часто нравилось людям. Рядом с ним было просто - пока не замечаешь, что за легкостью иногда скрывается потребность непременно выйти победителем даже там, где сама победа уже ничего не значит.

Я не уверен, понимал ли он это сам.

Возможно, для него желание выиграть давно стало привычкой, почти инстинктом, чем-то вроде внутренней необходимости не уступать даже в мелочах.

Иногда это выглядело как шутка. Иногда - как мальчишество, от которого следовало бы давно отказаться.

Но были случаи, когда за этим проступало нечто более упрямое и, если угодно, болезненное: будто уступка в любой сфере означала для него внутреннее поражение, которое он не умел переносить. Я всегда об этом помнил, именно это его качество заставило меня прожить свою жизнь так, как я прожил.

Тем не менее именно эта странная смесь обаяния, беспечности и постоянной готовности спорить делала его человеком, возле которого трудно было остаться равнодушным.

Вероятно, поэтому, несмотря на все различия, мы столько лет оставались рядом.

Когда в нашем кругу появилась ваша мать, многое впервые перестало быть для меня предметом игры.

До того женщины тоже нередко становились частью тех молодых соревнований, о которых стыдно вспоминать в зрелом возрасте: кто первым обратит на себя внимание, кто вызовет больший интерес, кто окажется удачливее в светской интриге.

Но с ней, с Ванессой, всё оказалось иначе.

Очень скоро я понял, что впервые не испытываю ни малейшего желания что-либо выигрывать.

Мне не нужно было чьё-либо одобрение, чужое поражение или подтверждение собственного превосходства.

Я просто хотел, чтобы она стала моей женой - я полюбил её.

Вероятно, именно тогда впервые и возникла та граница, которую каждый из нас почувствовал по-своему: для меня многое перестало быть развлечением, для Реджинальда же, возможно, именно в этот момент привычка не уступать обрела особый смысл.

Незадолго до моего отъезда произошёл случай, который сегодня показался бы нелепым, если бы не имел столь долгих последствий.

Обыкновенное молодое безрассудство - одно из тех происшествий, где сначала никто не думает о последствиях, пока последствия вдруг не оказываются серьёзнее самой причины.

Мы оба были замешаны в одной истории - её суть не имеет отношения к делу.

Но если Реджинальду удалось остаться почти в стороне - как говорится, выйти сухим из воды, то моя семья сочла единственно разумным немедленно отослать, меня из Англии, пока всё не утихнет и пока лишние разговоры не добрались до тех дверей, куда им не следовало доходить.

Я уехал, полагая, что буду отсутствовать недолго.

Перед отъездом Ванесса обещала ждать меня - у нас были серьёзные взаимные чувства и... отношения.

Я уезжал с твёрдым намерением вернуться и исполнить то, что уже считал своим долгом и своим счастьем одновременно.

Всё, что произошло после, вы должны узнать не из моих слов.

Потому что дальнейшее касается уже не только меня и не только вашего отца, но прежде всего вашей матери - и только она имела право однажды рассказать это так, как пережила сама.

Перед вами её письмо.

Я сохранил его потому, что некоторые страницы жизни человек носит при себе даже не ради памяти, а потому что они являются для него опорой. Смыслом сделанного выбора.

После того как вы прочтёте его, многое встанет на свои места - и, возможно, вы яснее увидите, почему два человека, столько лет называвших друг друга друзьями, в действительности так и не перестали противостоять друг другу до самого конца.”

“Виктор. Дорогой мой Вик.

Я долго не решалась написать тебе это письмо, потому что не знала, имею ли право снова входить в твою жизнь хотя бы словами, после того как сама же однажды закрыла за собой эту дверь.

Но ещё тяжелее было оставить тебя в неведении.

Теперь, когда сделанное уже нельзя вернуть назад, я должна сказать тебе правду полностью - ту правду, которую мы оба слишком долго прожили порознь, каждый в своей боли.

Прежде всего ты должен знать: я писала тебе тогда, в тот самый месяц, когда поняла, что жду ребёнка.

Я пришла к Реджинальду, чтобы он передал письмо, сообщил тебе. Не потому, что доверяла ему больше других, а потому что только он один знал, где искать тебя и как передать письмо так, чтобы оно дошло без участия моей семьи.

Я была уверена: когда ты узнаешь, ты вернёшься. Пусть тайно, пусть против воли родных, пусть хотя бы на один день - но вернёшься, потому что в тот вечер перед твоим отъездом твоя клятва не давала мне сомневаться. Тогда я поверила каждому слову.

Потом прошло несколько недель.

Каждый день я ждала ответа, и каждый день становился страшнее предыдущего.

Когда Реджинальд пришёл ко мне, он сказал, что нашёл тебя. Сказал, что говорил с тобой. Сказал, что ты не можешь приехать. Что твоя семья не допустит этого.

Что ты просил меня не ждать и не связывать свою судьбу с человеком, который сам не в силах распорядиться собственной жизнью.

Боже мой, я помню тот день до мелочей: как за окном шёл дождь, как я сидела, не чувствуя рук и губ, и как вдруг ясно поняла, что земля подо мной словно исчезла.

Наверное, именно тогда я впервые по-настоящему испугалась. Не только за себя -за ребёнка, который уже жил во мне. Ведь если исчезла бы я - не стало бы и его, ни в чём не повинного.

Я не знала, как сказать об этом родителям. Ты ведь знаешь их - они бы не поняли и не поддержали меня.

Мать уже начинала замечать мою тревогу, спрашивала, почему я бледна, почему отказываюсь выходить, почему плачу по ночам. Она уже что-то стала подозревать, я это чувствовала. Ещё немного - и всё стало бы ясно.

В те дни мне казалось, что впереди только позор, разговоры, чужие взгляды и разрушение не только моей жизни, но и жизни тех, кто ни в чём не виноват.

Когда Реджинальд предложил мне выйти за него, я сначала решила, что он говорит это из жалости.

Но он говорил спокойно, нежно, как человек, который давно что-то решил внутри себя и лишь дождался момента произнести это вслух.

Он не задавал вопросов, которые мог бы задать. Не упрекал. Не пытался выяснить унижающие меня подробности.

Только сказал, что если я соглашусь, никто не посмеет сказать обо мне плохого слова.

И тогда я увидела в нём не того беспечного человека, каким привыкла считать его прежде, а человека, который в эту минуту действительно протягивал мне руку.

Я согласилась не сразу, но согласилась,

Не потому, что разлюбила тебя - этого не случилось.

Наверное, часть моего сердца навсегда осталась в том времени, когда мы ещё верили, что всё можно решить простым обещанием дождаться.

Но человек не всегда живёт только одной любовью. Иногда жизнь требует другого -не сильнейшего чувства, а того, что позволяет устоять.

Ты должен понять то, что, возможно, труднее всего принять: со временем я научилась быть благодарной Реджинальду. Сначала за спасение. Потом за молчание.

Потом за ту нежность, которой я от него не ожидала.

Он оказался не тем, кем виделся со стороны. Легкомысленность осталась в нём, да, но рядом с ней было упрямое желание сохранить дом, сохранить спокойствие, сделать так, чтобы прошлое никогда не стало оружием против меня.

Когда родилась девочка, он взял её на руки так, будто с самого начала считал её своей.

И никогда - слышишь, никогда - не дал мне почувствовать, что для него она чужая, что она твоя.

Мэри носит его имя, и если однажды судьба поставит тебя перед выбором – открыть это или оставить при себе - прошу тебя, выбери молчание.

Не ради меня. Ради неё.

Потому что ребёнок не должен расплачиваться за решения взрослых, даже если эти решения были приняты в страхе.

Я не могу сказать и того, что несчастлива теперь. Это тоже было бы неправдой.

Я люблю тебя той частью души, которая принадлежит молодости, надежде и тому времени, когда всё было проще.

Когда я узнала, что Реджинальд обманул нас обоих - пути назад уже не было. Я научилась любить и ценить его и поэтому моим ответом на это знание будет только лишь это письмо тебе. Я любила тебя и люблю до сих пор, но и мужа - тоже.

Наверное, женщинам редко удаётся любить одинаково. Каждое чувство имеет своё лицо. Если в тебе осталось хотя бы немного той доброты, за которую я когда-то полюбила тебя, не разрушай того, что уже сложилось.

Пусть у нашей дочери будет один отец в глазах мира. Пусть у неё будет спокойная жизнь.

А все, что принадлежало нам, останется там, где никто уже не сможет этого отнять -в нашей памяти.

Я всегда буду помнить тебя.

И оттого глаза сами наполнились слезами, хотя я почти сердито велела себе не поддаваться этому чувству.

Мне до боли было жаль юную Ванессу,

Жаль ту девушку, которая осталась одна перед страхом, слишком большим для её возраста: страхом позора, страхом разрушить судьбу родителей, страхом за ребёнка, который ещё не родился, но уже зависел от каждого её решения.

Жаль её в ту минуту, когда она, вероятно, действительно поверила, что любимый человек отвернулся.

Я очень хотела верить, что позже она всё-таки научилась быть счастливой. Что годы рядом с Реджинальдом дали ей не только привычку и смирение, но хотя бы иногда - настоящее спокойствие.

Иначе вся эта история становилась бы слишком тяжёлой даже для моей памяти.

Не меньше мне было жаль Виктора

Человека, который потерял сразу всё, ещё не успев понять, как именно это произошло.

Который вернулся за обещанной жизнью и увидел вместо неё любимую женщину в чужом доме, носящей чужую фамилию, и своего ребёнка на руках другого мужчины.

Который, вероятно, долгие годы носил в себе не столько любовь, сколько невозможность оторваться от того единственного момента, где его жизнь могла пойти иначе.

На лестнице Бэрнс что-то спросил - кажется, о пришедшей корреспонденции или звонке от управляющего - но я даже не разобрала слов и только коротко махнула рукой, проходя мимо.

В кабинете было прохладно.

Я быстро сняла трубку, попросила соединение и, услышав голос телефонистки, назвала номер верфи Лонгширов.

Пока шло соединение, секунды тянулись мучительно долго. Я считала их, надеясь, что Джон ещё не уехал, что, как это бывало нередко, снова задержался у себя, разбирая бумаги дольше необходимого - будто заранее оставляя для меня возможность позвонить.

Потом в трубке щёлкнуло.

И почти сразу прозвучал его голос:

- Алло? Джон Блант слушает.

Я открыла рот, но не смогла выдавить из себя ни слова.

Горло сжало так резко, что я только крепче вцепилась в край стола.

- Мэри. - голос его сразу изменился. - Мэри, дорогая, это вы? У вас всё в порядке?

Почему вы молчите? Алло?.. Телефонистка, связь в порядке? Мэри, вы слышите меня? Мне приехать?

Я закрыла глаза, сделала усилие, чтобы вдохнуть ровнее, и наконец смогла выдохнуть:

- Джон... какое же счастье, что вы есть у меня.