Глава 10

Тишина бывает разной.

Раньше, в прошлой жизни, тишина этого замка душила меня, заставляя вжиматься в стены. Но после той ночи, когда мой ментальный щит выдержал яростную атаку мачехи, замок погрузился в вязкую и давящую тишину, как будто загустел воздух за секунду до удара молнии.

Гера затаилась.

Она не выходила из своих покоев до следующего обеда. Когда она, наконец, спустилась в столовую, я как раз поднесла к губам чашку с горячим бульоном. Запах розмарина ударил в нос, но я забыла, как дышать.

Гера постарела. За одну-единственную ночь.

Морщин не прибавилось, нет. Но что-то неуловимо важное, какой-то внутренний стержень, который всегда держал ее спину идеально прямой, дал трещину. Ушла хищная, цветущая уверенность, вечно горевшая в ее темных глазах. Кожа утратила свой знаменитый фарфоровый лоск, стала сероватой, похожей на старый пергамент. Под глазами залегли глубокие, болезненные тени, а в уголках плотно сжатых губ пролегла горькая складка.

Казалось, за эти часы она прожила несколько мучительных лет. Мой магический откат не прошел для нее даром.

Она знала, что я выстроила щит, или, по крайней мере, догадывалась. Иначе и быть не могло.

Я видела это по тому, как дергано, прерывисто она дышала. Как избегала встречаться со мной взглядом. Как ее унизанные перстнями пальцы нервно, до побелевших костяшек, сжимали хрустальную ножку бокала.

Звяк. Звяк. Ноготь монотонно постукивал по стеклу.

Она не понимала, как я это сделала, но она всем своим естеством ощутила ту глухую, непреодолимую стену, о которую разбилась ее сила. Она поняла, что ее источник, ее личная, покорная кормушка, внезапно ощетинилась шипами и захлопнулась.

Ночные ментальные атаки прекратились как по волшебству. Гера больше не рисковала. Голодная, лишенная подпитки, но дьявольски осторожная змея уползла в тень, чтобы наблюдать.

А вместо себя выпустила мелкую змейку - Маю.

Я начала физически ощущать присутствие сводной сестры повсюду. Это было похоже на липкий, неприятный сквозняк в наглухо закрытой комнате. Кожа на затылке то и дело покрывалась мурашками.

Я возвращалась в свои покои и замечала, что флакон с лавандовым маслом на туалетном столике сдвинут на полдюйма. В библиотеке тяжелый фолиант по истории драконьих родов, который я читала вчера, аккуратно задвинут вглубь полки, хотя я всегда оставляла его корешок немного выступающим.

Кто-то осторожно и неумело рылся в моих вещах.

Только в отцовский кабинет им не было доступа. Видимо, отец, при всей своей слепой любви, все же не додумался дать Гере дубликат ключа от своего святилища. Это было мое единственное по-настоящему безопасное место.

***

Однажды днем, сидя у окна в своей спальне, я делала вид, что увлеченно вышиваю. Стежок, еще стежок. Но внезапно знакомый противный холодок мазнул по затылку. Я не обернулась, и даже рука с иглой не дрогнула. Я просто закрыла глаза, сделала медленный вдох и потянулась к своей силе.

Магия отозвалась легко, горячо, как ласковый, послушный зверек. Я соткала из нее тончайшую, невидимую глазу искрящуюся паутинку и мысленно, сквозь щель под дверью, забросила ее в коридор.

И тут же почувствовала Маю.

Она стояла там, замерев, и буквально прижавшись ухом к замочной скважине. Ее эмоции - липкая смесь любопытства, зависти и мелкого, трусливого страха - волнами доносились до меня, оседая на языке горечью. Я резко открыла глаза, обрезала нить и громко, нарочито бодро, позвала свою новую служанку:

- Жанна! Принеси мне, пожалуйста, еще шелковых ниток!

Я услышала за дверью сдавленный писк и торопливый, путающийся в юбках удаляющийся топот. На моих губах сама собой расцвела усмешка. Они решили, что я ничего не замечаю. Что ж, пусть пока так и думают.

***

Шел четвертый месяц моего возвращения. Дни тянулись медленно, нанизываясь друг на друга, как тусклые, серые бусины. И в каждом из них пульсировала ноющая, тупая боль от того, что от Дейрана не было ни единой весточки.

Я снова и снова прокручивала в голове слова Сюзи. Я цеплялась за надежду, что Кэл успел и доставил то злополучное письмо! Но мысль о том, что Дейран мог счесть меня трусихой или просто проигнорировать, причиняла почти физическую, рвущую ребра боль.

Развязка наступила одним промозглым вечером, когда сумерки уже начали сгущаться, затапливая двор замка чернильными тенями. Стоя у окна, я увидела черного, почти безликого гонца.

Он въехал во двор на загнанном вороном, как сама ночь, коне. На всаднике не было гербовых накидок, его лицо полностью скрывал низко надвинутый черный капюшон, но вся его фигура дышала опасностью и лихорадочной спешкой. Он не направился к главным воротам, где стояла стража. Он ловко спешился у черного входа, ведущего к кухням, и словно тень скользнул внутрь.

Это был ее человек. Моя магия вздыбилась, отвечая на присутствие чужака.

Пульс застучал в висках, отдаваясь в ушах барабанным боем. Я знала, что Мая сейчас, как обычно, прячется где-нибудь в саду или за портьерой в коридоре, жадно наблюдая за дверью моих покоев.

Я накинула плотную шаль, скрывая дрожь, и решительно вышла из комнаты. Я не пошла в сторону кухонь - это было бы слишком очевидно. Я резко свернула к крутой лестнице, ведущей в винные погреба.

- Жанна! - громко, чтобы эхо разнеслось по каменному коридору, позвала я, проходя мимо комнаты служанок, - Матушка жаловалась, что к ужину подали слишком терпкое вино. Схожу, выберу бутылку того самого, десертного, что она так любит.

Я знала, что Мая услышит. И знала, что она последует за мной, как привязанная.

Спускаясь по скользким, холодным каменным ступеням, я спиной чувствовала ее крадущуюся тень. Она старалась ступать неслышно, но ее сладковатые, приторные духи выдавали ее с головой. А еще своим магическим чутьем я ясно «слышала» запах ее страха, смешанного с глупым любопытством.

***

Винный погреб встретил нас сырой прохладой и густым, пьянящим ароматом дубовых бочек, влажного камня и многолетней пыли.

Я сняла со стены кованую масляную лампу. Ее желтый, дрожащий свет выхватил из темноты длинные ряды стеллажей, плотно уставленных бутылками, затянутыми густой серой паутиной.

- Так… где же оно было? - пробормотала я себе под нос, делая вид, что напряженно ищу.

Я медленно, шаг за шагом, пошла вглубь подземелья, чувствуя, как Мая юркнула за мной. Она затаилась за одной из массивных бочек. Глупая тетеря - она думала, что невидима. Я дала ей время успокоиться, почувствовать себя в безопасности, а сама целенаправленно направилась в самый дальний, глухой отсек, где хранился крепкий яблочный сидр.

- Нашла! - радостно воскликнула я, снимая с полки пузатую пыльную бутылку.

И в тот момент, когда я разворачивалась, я сделала резкое движение и с силой задела локтем гнилую подпорку, державшую соседний стеллаж.

Раздался протяжный, жуткий скрип. Несколько пустых бутылок с оглушительным, бьющим по ушам звоном посыпались на каменный пол, разлетаясь стеклянной шрапнелью.

Мая пронзительно вскрикнула от неожиданности. Именно этого мне и было нужно!

- Ох! Проклятье! - воскликнула я, бросаясь к выходу, - Нужно позвать слуг, пока тут все не обвалилось!

Я вылетела из отсека, а за моей спиной тяжелая дубовая дверь, отделявшая его от остального погреба, с оглушительным грохотом захлопнулась. Я отлично знала, что старый кованый засов на ней заедает, если хлопнуть посильнее. Я навалилась на дверь всем телом. Раздался металлический скрежет, и ржавый штырь со стуком, похожим на выстрел, встал на свое место.

- Аделаида! - донесся из-за толстых досок панический, срывающийся крик Маи. Дверь содрогнулась от удара ее кулаков, - Дверь! Она не открывается! Выпусти меня!

- Держись, сестрица! - крикнула я в ответ, уже не скрывая торжествующей, хищной улыбки, - Засов заклинило! Я сейчас же позову на помощь!

Я поставила лампу на пол, оставив Маю в полной темноте, и пулей взлетела по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Не к слугам, разумеется. Я метнулась в противоположное крыло, туда, где находились покои Геры. Сердце бешено отсчитывало секунды. У меня было от силы минут десять-пятнадцать, пока Гера занята.

Дверь в ее спальню была приоткрыта. Я скользнула внутрь.

В воздухе еще висел едкий запах сургуча и мужского пота. Гонец где-то затерялся в недрах замка, а на туалетном столике, прямо рядом с открытой ювелирной шкатулкой, лежал сложенный вчетверо лист плотного пергамента, скрепленный черной восковой печатью с гербом нашего дома. Письмо было для Валериана.

Мои пальцы задрожали, мелкая испарина покрыла лоб, но действовала я четко и быстро. Я схватила письмо, затем, аккуратно, чтобы не раскрошить воск, поддела печать тонким ножом для бумаг и развернула послание. Глаза жадно впились в неровные строки.

Это было не просто письмо. Это был развернутый военный отчет.

Гера дотошно, с пугающей точностью описывала, сколько воинов отец оставил в замке, сколько увел с собой на границу, в каком состоянии находятся наши укрепления и сколько запасов провизии на складах. Она продавала моего отца и предавала его, деловито потроша его дом, как рождественского гуся.

Я положила письмо на стол и крепко прижала к нему горячую ладонь. Закрыла глаза, призывая свою магию. Я представила, как из моих пальцев сочится невидимый, пульсирующий свет, впитывая в себя каждое написанное слово, каждый изгиб букв. Через мгновение на чистом листе пергамента, который я заранее достала из кармана платья, начали проступать точные, идентичные оригиналу копии строк.

Я быстро свернула копию и спрятала ее в лиф платья, ближе к колотящемуся сердцу. Взяла оригинал, аккуратно скрепила его, слегка нагрев края воска над пламенем свечи, и положила ровно на то же место. Никто ничего не заметит.

Я выскользнула из комнаты ровно за секунду до того, как в конце коридора послышался знакомый, тяжелый стук каблуков Геры.

***

Маю нашли только на следующее утро. Служанка, спустившаяся в погреб за вином к обеду, услышала ее жалобные, охрипшие стоны.

Моя провела всю ночь в ледяном подземелье. Чтобы не замерзнуть, как она потом плаксиво, размазывая слезы, объясняла разъяренной матери, она пила яблочный сидр. Судя по ее помятому виду за завтраком, выпила она его немало.

Ее лицо было уродливо опухшим и пошло красными пятнами, глаза - мутными, как стоялая вода. Она сидела, раскачиваясь на стуле, и громко икала.

- Ты! - она пьяно ткнула в мою сторону дрожащим пальцем, - Ты специально это сделала!

Гера бросила на нее такой испепеляющий взгляд, что вода в кувшине должна была закипеть.

- Майя, довольно.

- Нет, не довольно! - взвизгнула сестра, едва не опрокинув тарелку, - Она заперла меня! А я… ик… я замерзла! Я все расскажу отцу, когда он вернется!

Я грациозно, ничем не выдав волнения, поставила фарфоровую чашку на блюдце. Тонкий звон разрезал тишину столовой.

- Сестрица, о чем ты? Тебе, наверное, приснился дурной сон, - мой голос был мягче бархата, - Яблочный сидр в наших погребах славится своей крепостью. Возможно, тебе стоит пойти к себе и немного проспаться.

- Я не хочу просыпаться! То есть… отдыхать! Я хочу…

- Так, хватит этих разговоров. Через неделю мы едем на Королевский базар, - ледяным, режущим голосом прервала ее излияния Гера, - Покупать ткани, украшения и обувь. В поместье будет приглашена лучшая столичная модистка. И если ты не приведешь себя в порядок и не научишься держать язык за зубами, то поедешь на Отбор в своем старом, прошлогоднем платье. Ты меня поняла?

Угроза подействовала безотказно. Мая сдулась, как проколотый свиной пузырь, замолчала, и, громко хлюпая носом, уставилась в свою тарелку, не смея поднять глаз.

Я видела, как после завтрака Гера буквально вцепилась дочери в локоть и утащила ее в комнату. Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась, а потом я услышала звуки.

И не только я. Все слуги, замершие по углам коридора с тряпками и подносами, слышали глухой, резкий, хлесткий звук пощечины. Потом еще один. Отчаянный, сдавленный всхлип Маи. Затем последовало яростное, нечеловеческое ядовитое шипение Геры и мерзкий звук, похожий на тот, с которым рвут плотную, дорогую ткань. Я с содроганием поняла, мачеха вцепилась в платье и в волосы собственной дочери, жестоко наказывая ее за провал и глупость.

В коридоре воцарилась мертвая, ледяная тишина. Служанки перестали дышать, вжимаясь в каменные стены и опуская глаза в пол. Никто не смел издать ни звука, до одури боясь привлечь к себе гнев леди Геры.

А я вернулась в свои покои и застыла у окна.

Я прижала ладонь к груди, где под плотным бархатом лифа, обжигающе холодил кожу сложенный пергамент. Я смотрела на унылый, продуваемый резкими ветрами осенний сад, и мое дыхание медленно выравнивалось.

Я получила то, что хотела. Первое, настоящее, неопровержимое доказательство. Козырь, который я брошу на стол, когда придет время открыть отцу глаза.

Но цена этого шага - унижение, страх и физическая боль другого человека. Пусть даже такого завистливого, глупого и жалкого, как Мая.

Где-то глубоко внутри шевельнулось крошечное, горькое сочувствие. Ей ведь только-только исполнилось восемнадцать. Она еще совсем юная, но уже насквозь пропитана, отравлена ядом своей матери. Если ничего не предпринять, со временем Мая станет точной копией Геры - такой же жестокой, расчетливой и пустой внутри.

А может, она еще не до конца потеряна? Что, если просто оторвать ее от материнской юбки? Выдать замуж за какого-нибудь обедневшего, но сносного лорда на другом конце королевства и отправить подальше. Туда, куда цепкие, жадные руки Геры никогда не дотянутся.

Да, Мая воспримет это как ссылку. Она будет рыдать и проклинать меня. Это будет жестоко. Но, чувствуя, как бьется мое сердце, я осознала одну простую истину - никто не обещал мне, что эта война будет чистой. И чтобы спасти себя, своего отца и других людей... мне придется испачкать руки.