Глава 10

Приглашение прибыло утром, когда замок Бейвуд был окутан своим вечным серым пледом из туч и дождя. Слуга в ливрее герцога Винтерхолла — алый с золотом, кричащий, почти неприличный в этом царстве синего и серебряного — вручил тяжёлый конверт с сургучной печатью лично мне, потому что «его светлость герцог выражает особое почтение новой графине Бейвуд».

Я вскрыла конверт в гостиной, прижавшись спиной к камину, чтобы хоть немного согреться. Бумага пахла лавандой и чем-то сладким, приторным — парфюмом, который предпочитали женщины в столице. Герцог Винтерхолл был стар, богат и, как говорили, очень любил пышные приёмы. Его замок находился в двух днях езды к югу, на границе наших земель, и его балы славились на все северные королевства.

— Что там? — спросил Николас, входя в гостиную без стука — привычка, которую я не могла в нём искоренить.

— Нас приглашают на бал, — ответила я, перечитывая витиеватые строки. — Герцог Винтерхолл празднует совершеннолетие внучки. Ужин, танцы, охота на следующий день. Умоляют почтить присутствием.

— Герцог не умоляет, — сказал Николас, садясь напротив. — Он требует, но прикрывает требования вежливыми словами. Винтерхолл — опасный сосед. Если мы не приедем, он обидится. А обиженный Винтерхолл — это проблемы на границе.

— Значит, едем?

— Едем, — кивнул он. — Ты готова показаться в свете?

— Я всегда готова, — ответила я. — Вопрос в том, готов ли ты показать меня в свете?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я никогда не прятал тебя, Азалия.

— Ты прячешь меня в этом замке, — возразила я. — От людей. От мира. От себя, может быть.

— Я защищаю тебя, — сказал он. — Проклятие…

— Проклятие не прячется от балов, — перебила я. — Оно идёт с нами везде. Ты сам говорил.

Он замолчал.

Потом сказал:

— Завтра выезжаем.

И ушёл, не допив чай.

Герцогство Винтерхолл встретило нас солнцем.

Я почти забыла, как оно выглядит — солнце. В Бейвуде небо было вечно затянуто тучами, свет лился сквозь них тусклый, больной, какой-то мёртвый. Здесь же, на южной границе, небо было чистым, по-осеннему высоким, и солнце золотило листву, которая ещё не вся облетела.

Я сидела в карете у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела на мир, который не был серым.

— Ты рада? — спросил Николас.

Он сидел напротив, в парадном мундире — синем с серебром, при орденах, с фамильным мечом на поясе. Выбритый, причёсанный, почти красивый — если не смотреть на седые виски и тени под глазами.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Я так давно не была среди людей, что забыла, как к ним относиться.

— Как к врагам, — посоветовал он. — Это безопаснее.

— Ты всегда так делаешь?

— Всегда, — кивнул он. — Иначе не выжить.

Я посмотрела на него.

На его сжатые челюсти, на его прямую спину, на его руки, лежащие на коленях — такие спокойные, такие контролируемые.

— Ты боишься бала? — спросила я.

Он помолчал.

— Я боюсь не бала. Я боюсь тебя.

— Меня?

— Ты слишком красивая, — сказал он. — На тебя будут смотреть. Будут приглашать танцевать. Будут говорить комплименты. Я буду злиться. Проклятие будет злиться вместе со мной. Это опасно.

— Ты обещал не ревновать, — напомнила я.

— Я обещал не убивать из ревности, — поправил он. — Это разные вещи.

Карета въехала в ворота замка Винтерхолл.

Замок был красивым — белокаменным, с высокими башнями и резными балконами. Флаги на башнях — алые с золотым орлом — развевались на ветру. Сады — даже осенью — были зелёными, ухоженными, с подстриженными кустами и фонтанами, в которых плескалась живая вода.

— Как в сказке, — сказала я.

— Как в ловушке, — поправил Николас. — Не забывайся.

Мы вышли из кареты.

Нас встретил дворецкий — старый, важный, с лицом, которое не выражало ничего, кроме преданности герцогскому дому. Он поклонился, произнёс положенные слова приветствия и проводил нас в отведённые покои.

Комнаты были большими, светлыми, с окнами на сад. Шторы — шёлковые, золотистые. Кровать — с балдахином, покрытая покрывалом из тончайшего шёлка. На столике — ваза со свежими цветами.

Настоящими цветами.

Я подошла к ним, понюхала.

Розы. Красные, пахнущие летом, свободой, всем тем, чего у меня не было в Бейвуде.

— Красиво, — сказала я.

— Не отравлено? — спросил Николас у дворецкого.

Дворецкий побледнел.

— Ваша светлость, в замке герцога Винтерхолла не отравляют гостей.

— Хорошо, — кивнул Николас. — Это обнадёживает.

Дворецкий поклонился и вышел.

Я повернулась к Николасу.

— Ты мог быть вежливее.

— Я мог быть мёртвым, — ответил он. — Вежливость убивает чаще, чем яд.

— Ты параноик.

— Я жив, — сказал он. — Это главное.

Бал начался в восемь вечера.

Я надела платье, которое выбрала специально для этого вечера — тёмно-синее, в цвет дома Бейвуд, но с вырезом, который моя мать назвала бы «неприличным для замужней женщины». Юбка струилась при каждом шаге, открывая туфли на невысоком каблуке — тоже синие, с серебряной вышивкой. Волосы я оставила распущенными — только вплела в них серебряные нити, чтобы они переливались при свете свечей.

Когда я вышла в гостиную, где ждал Николас, он замер.

Смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Что? — спросила я. — Платье не нравится?

— Ты прекрасна, — сказал он. — Как всегда.

— Ты говоришь это каждый раз, — усмехнулась я.

— Потому что это правда.

Он подошёл ко мне, протянул руку.

— Идём?

— Идём.

Мы спустились в большой бальный зал.

Зал герцога Винтерхолла был огромным.

Хрустальные люстры свисали с высокого потолка, отражая свет сотен свечей. Стены были обиты алым бархатом с золотыми узорами. Пол — из полированного дуба — блестел, как зеркало. Оркестр играл вальс — тот самый, «Осенний вальс», который звучал на нашей свадьбе.

Гости — разодетые в пух и прах — кружились в танце, расступаясь, когда мы проходили. Я чувствовала на себе взгляды — любопытные, завистливые, осуждающие. За спиной шептались: «Новая графиня Бейвуд», «такая молоденькая», «бедняжка, говорят, он убил двух жён», «она тоже долго не протянет».

Николас слышал это. Я видела по его лицу — оно стало каменным, непроницаемым. Но он не оборачивался. Шёл вперёд, держа меня за руку, высокий, прямой, как меч.

Герцог Винтерхолл оказался стариком с живыми, цепкими глазами и мягкими, вкрадчивыми манерами. Он обнял Николаса как старого друга (они не были друзьями), расцеловал меня в обе щеки (я едва удержалась, чтобы не вытереть их) и представил всем, кто был в зале.

— Граф и графиня Бейвуд! — провозгласил он.

Оркестр заиграл громче.

Гости захлопали.

Бал начался.

Первый танец был за герцогом — по традиции, он открывал бал с самой высокой гостьей. Сегодня этой гостьей оказалась я.

Николас отошёл в сторону, и я оказалась в руках старого, пахнущего табаком и лавандой герцога.

— Вы прекрасны, графиня, — сказал он, ведя меня в вальсе. — Я слышал, что Бейвуд женился на красавице, но не ожидал, что настолько.

— Вы льстите, ваша светлость, — ответила я.

— Я говорю правду, — улыбнулся он. — Это моё единственное достоинство — и единственный недостаток.

Я танцевала, слушала его рассказы о молодости, о войнах, о том, как он когда-то знал моего деда. Я улыбалась, кивала, задавала умные вопросы. Я была идеальной гостьей — вежливой, остроумной, недоступной.

Но глазами искала Николаса.

Он стоял у колонны, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. Не ревниво — не так, как смотрел на капитана Рональда. Не холодно — как смотрел на слуг. А как-то… странно. Будто я была для него целым миром, который он боялся потерять.

Танец кончился.

Герцог поцеловал мою руку и удалился, оставив меня в центре зала.

Ко мне тут же подошёл молодой человек — светловолосый, голубоглазый, в зелёном камзоле.

— Лорд Эдмунд Винтерхолл, внук герцога, — представился он. — Могу ли я пригласить вас на следующий танец?

Я покосилась на Николаса.

Он кивнул.

— Можете, — сказала я.

Эдмунд был хорошим танцором — лёгким, быстрым, с чувством ритма. Он вёл уверенно, но не навязчиво, говорил комплименты, но не льстил, смотрел на меня с восхищением, но не с вожделением.

— Вы не похожи на других жён Бейвуда, — сказал он, когда мы кружились в вальсе.

— Чем же?

— Вы живы, — просто ответил он. — И счастливы. По крайней мере, выглядите счастливой.

— Я не счастлива, — сказала я. — Я просто улыбаюсь. Это разные вещи.

— Но вы улыбаетесь искренне, — заметил он. — Это уже много.

Я промолчала.

Танец кончился.

Эдмунд поклонился, поцеловал мою руку — и в этот момент рядом оказался Николас.

— Могу я пригласить свою жену на танец? — спросил он, и голос его был ледяным.

Эдмунд побледнел.

— Конечно, ваша светлость.

Он отступил.

Николас взял меня за руку и повёл в центр зала.

Оркестр заиграл медленную мелодию — не вальс, что-то более старинное, торжественное, почти похоронное.

Николас положил руку мне на талию — чуть выше, чем полагалось по этикету, чуть теплее, чем у других мужчин, которые танцевали со мной этим вечером. Его ладонь была горячей — обжигающе горячей, как в день свадьбы, как тогда, когда он перевязывал мою рану. Я чувствовала её даже сквозь плотную ткань платья.

— Ты ревнуешь, — сказала я.

— Я не ревную, — ответил он. — Я злюсь.

— На кого?

— На себя.

— За что?

— За то, что не могу быть таким, как он.

— Каким?

— Молодым. Весёлым. Беззаботным. С таким, как он, ты могла бы быть счастлива.

Я посмотрела на него.

На его седые виски. На его жёсткую линию губ. На его глаза, в которых не было пустоты — только боль.

— Я не хочу быть счастливой с кем-то другим, — сказала я. — Я хочу быть свободной. Это разные вещи.

— Свободной от меня?

— Свободной от всего. От проклятия. От страха. От себя, может быть.

Он молчал.

Мы танцевали.

Его рука на моей талии была горячей — горячее, чем нужно. Его дыхание касалось моей щеки — тоже горячее, почти лихорадочное. Проклятие? Или что-то другое? Я не знала.

— Азалия, — сказал он после долгой паузы. — Ты боишься меня?

— Боялась, — ответила я. — Теперь — не знаю.

— Почему?

— Потому что ты не тот, кем я тебя считала.

— Кем ты меня считала?

— Монстром, — сказала я. — Чудовищем. Человеком, который женился на мне, чтобы убить.

— А теперь?

— Теперь я думаю, что ты просто человек. Которому не повезло.

— Это всё? — спросил он. — Просто человек, которому не повезло?

— Этого достаточно, — ответила я. — Человеку можно простить. Чудовищу — нет.

Он остановился.

Музыка играла, но он остановился — посреди зала, среди кружащихся пар, под взглядами сотен гостей.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— Не знаю, — сказал он. — Я ничего не знаю. С тобой — ничего.

Он снова закружил меня в танце — слишком быстро, слишком резко, почти грубо.

— Ты представлял мою смерть? — спросила я.

Вопрос вырвался сам собой. Я не планировала его задавать. Не в этом зале, не в этом танце, не под этим небом. Но слова пришли, и я не могла их остановить.

Николас замер.

В буквальном смысле — замер. Перестал двигаться. Перестал дышать. Даже сердце — казалось — остановилось.

Музыка играла, пары кружились вокруг нас, а он стоял, как статуя, с лицом белым, как полотно под нашими ногами.

— Что? — переспросил он.

— Я спросила, представлял ли ты мою смерть, — повторила я. — Как убивал двух жён. Как убьёшь меня. Каким оружием. В какой комнате. В какое время суток.

Он молчал.

Его лицо — я наблюдала за ним — теряло цвет. Не бледнело — именно теряло. Седело на глазах. Пряди на висках становились белее, кожа — серее, губы — синеватыми. Проклятие отзывалось на его боль.

— Я не представлял, — сказал он наконец.

Его голос был чужим — тихим, сломанным, как у человека, которому вырвали душу.

— Я никогда не представлял твоей смерти. Потому что если бы представил — умер бы сам.

— Это не ответ, — сказала я.

— Это единственный ответ, — ответил он. — Ты — моя жизнь, Азалия. Не проклятие. Не титул. Не замок. Ты. Если ты умрёшь — я умру. Не от проклятия. От себя.

Он отпустил меня.

Повернулся.

И ушёл.

Прямо посреди танца. Прямо под взглядами гостей, которые перешёптывались, показывали пальцами, спрашивали друг у друга, что случилось с графом Бейвудом.

Я осталась одна.

В центре зала.

В красивом синем платье, которое — я знала — никто больше не заметит.

Оркестр играл.

Пары кружились.

Гости шептались.

А я стояла и смотрела туда, где скрылся Николас. И чувствовала странную пустоту.

Не облегчение. Не радость. Не злость.

Пустоту.

Как будто из меня вынули что-то важное — то, без чего я не могла дышать.

Я не пошла за ним.

Не побежала искать его среди коридоров замка Винтерхолл, не стучалась в его комнату, не звала по имени.

Я осталась на балу.

Танцевала с лордом Эдмундом. С герцогом. С каким-то старым генералом, который наступил мне на ногу и извинялся полчаса. С молодым поэтом, который прочитал мне стихи собственного сочинения и покраснел до корней волос. С десятком других мужчин, чьи имена я забыла, как только танец закончился.

Я улыбалась. Флиртовала. Блистала остроумием.

Я была идеальной графиней Бейвуд — холодной, вежливой, недоступной.

А внутри была пустота.

Такая пустота, какой я не чувствовала никогда. Даже когда узнала о проклятии. Даже когда ехала в этот серый замок. Даже когда хотела отравить Николаса.

Тогда во мне была злость. Была ненависть. Было желание бороться.

Теперь ничего не было.

Только он.

Его лицо, когда он сказал: «Ты — моя жизнь».

Его глаза, когда он уходил.

Его руки, которые дрожали, когда он отпускал меня.

— Почему ты ушёл? — прошептала я в пустоту.

Пустота не ответила.

Бал кончился далеко за полночь.

Гости разъехались. Оркестр умолк. Слуги тушили свечи, убирали посуду, выносили объедки.

Я поднялась в свои покои.

Николаса не было в гостиной. Не было в спальне. Он не ночевал в нашей комнате — я знала это по нетронутой подушке, по холодному камину, по тишине.

Я не стала его искать.

Села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в одну точку на стене.

Пустота заполняла меня — вязкая, тёмная, бесконечная.

— Что со мной? — спросила я себя.

Я не знала.

Я знала только, что скучаю по нему. По его голосу. По его рукам. По его молчанию, которое стало для меня музыкой.

Как это случилось?

Когда?

Почему?

Я не хотела этого. Я боролась с этим. Я пыталась убить это — и его — но это не умирало.

Оно росло.

Как шиповник, который я насылала на его сумку, но без шипов.

Как цветок под камнями.

Как любовь, которую я не звала, не ждала, не хотела.

Но которая пришла.

Николас появился под утро.

Я слышала, как он вошёл в гостиную — тяжёлые шаги, скрип сапог, хриплое дыхание. Он не зажигал свечей. Просто сел в кресло и замер.

Я лежала на кровати, в темноте, и смотрела на дверь, разделяющую наши комнаты.

Я знала, что он там. Чувствовала его присутствие — тяжёлое, тёплое, живое.

— Ты не спишь? — спросил он.

Его голос был глухим, как из-под воды.

— Не сплю, — ответила я.

— Прости меня.

— За что?

— За то, что ушёл. За то, что оставил тебя одну. За то, что не знаю, как быть с тобой.

— Я тоже не знаю, — сказала я. — Как быть с тобой.

Молчание.

— Ты задала вопрос, на который я не могу ответить, — сказал он. — Не потому, что не хочу. Потому что не знаю ответа.

— Как ты можешь не знать? Ты убивал женщин.

— Я убил одну, — поправил он. — Изабель. Вторую — убило проклятие через меня. Разница есть. Но для тебя — может быть, не важно.

— Важно, — сказала я. — Для меня важно.

— Почему?

— Потому что я хочу знать, кого я… — я замолчала.

— Кого ты что? — спросил он.

Я не ответила.

Потому что не знала.

Люблю? Ненавижу? Прощаю?

Я не знала.

Я знала только, что нуждаюсь в нём — как в воздухе, как в воде, как в огне, который согревает в этом проклятом холодном мире.

— Азалия, — позвал он.

— Что?

— Можно мне войти?

Я молчала.

Долго.

Так долго, что он, наверное, решил, что я не отвечу.

— Войди, — сказала я.

Дверь открылась.

Николас стоял на пороге — босиком, в одной рубашке, с растрёпанными волосами и красными глазами.

Он плакал.

Я видела это по следам на щеках, по дрожащим губам, по тяжелому дыханию.

— Я не хочу твоей смерти, — сказал он. — Я никогда её не хотел. Даже когда мысль приходила — я убивал её. Убивал в себе. Потому что если бы позволил ей жить — я бы сошёл с ума.

— Подойди, — сказала я.

Он подошёл.

Сегодня на край кровати — так близко, что я чувствовала его дыхание.

— Ты боишься? — спросила я.

— Безумно, — ответил он.

— Чего?

— Что ты уйдёшь. Или останешься. И то, и другое страшно.

— Для меня тоже, — сказала я.

Я взяла его руку.

Его пальцы были холодными — не тёплыми, как всегда, а ледяными. Будто проклятие высасывало из него последнее тепло.

— Согрей меня, — попросил он.

— Я не умею, — ответила я.

— Просто будь рядом.

Я придвинулась ближе.

Наши плечи почти касались.

— Почему ты ушёл с бала? — спросила я.

— Потому что не мог смотреть на тебя, — ответил он. — Не мог смотреть и не прикасаться. Не мог прикасаться и не чувствовать. Не мог чувствовать и не хотеть большего.

— Чего большего?

— Всего тебя, — сказал он. — Твою душу. Твоё сердце. Твою любовь, даже если её нет.

— Её нет, — сказала я.

— Я знаю.

— Я не умею любить.

— Я научу, — сказал он. — Если ты позволишь.

Я не ответила.

Но не убрала руку.

Мы сидели так до рассвета — в темноте, на краю кровати, держась за руки — и смотрели, как за окном занимается серое, северное, холодное утро.

Проклятие молчало.

Или притворялось.

Я не знала.

Знала только, что в груди — там, где была пустота — начинало теплеть.

Медленно.

Робко.

Как цветок под камнями.

Как надежда среди проклятий.

Как любовь, которую я так долго отрицала.