Глава 12

Тени пришли ночью.

Я не спала — в последнее время сон стал моим врагом, как и всё остальное в этом проклятом замке. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и считала трещины. Семнадцать больших, сорок три маленьких. Я знала каждую из них. Могла нарисовать с закрытыми глазами. Могла рассказать историю каждой — как они появились, как росли, как ветшала старую штукатурку под натиском времени и сырости.

За окном выли волки.

Обычно их вой был далёким — от леса, от границы, оттуда, где кончалась власть человека и начиналась власть тьмы. Но сегодня он звучал ближе. Намного ближе. Я села на кровати, прислушалась.

Тишина.

Нет, не тишина. Волки замолчали — все разом, будто кто-то приказал им. Вместо их воя пришло другое — шорох. Тысячи маленьких лапок, скребущих по камню, по дереву, по стеклу. Шелест, похожий на шепот. На молитву. На проклятие.

Я встала.

Подошла к окну.

Внизу, во дворе, было темно — темнее, чем обычно. Луна спряталась за тучи, звёзды погасли. Даже факелы на стенах горели тускло, как будто кто-то высасывал из них жизнь.

А потом я увидела их.

Тени.

Они текли по стенам, по земле, по воздуху. Они были повсюду — чёрные, густые, живые. Они не имели формы — то вытягивались в длинные пальцы, то сжимались в тугие клубки, то распадались на тысячи мелких осколков, которые ползли, ползли, ползли к замку.

— Николас, — прошептала я.

И в этот момент дверь в мою спальню распахнулась.

Он стоял на пороге — в одной рубашке, босиком, с мечом в руке. Его лицо было бледным — бледнее обычного — а глаза горели той странной, нечеловеческой синевой, которую я видела только в моменты, когда проклятие брало над ним верх.

— Они пришли, — сказал он. — Иди за мной. Быстро.

— Кто? — спросила я, хотя знала ответ.

— Тени. Проклятие. Моргана. Не важно, как называть. Они хотят тебя.

— Зачем?

— Затем же, зачем и всегда — чтобы убить. Или сделать своей. Или просто поиграть. Проклятие не даёт отчёта в своих желаниях.

Он схватил меня за руку и потащил за собой.

Мы бежали по коридорам замка — я в ночной сорочке, босиком, с распущенными волосами, он — с мечом, бледный, сосредоточенный. Вокруг нас шептали тени — они были на стенах, на полу, на потолке. Они тянулись к нам, хватали за ноги, за волосы, за подол ночной рубашки, но Николас отмахивался от них мечом, и тени с визгом отступали.

— В подземелье! — крикнул он. — Там защита! Старая магия! Они не пройдут!

— Откуда ты знаешь? — крикнула я в ответ.

— Я знаю свой дом! — рявкнул он.

Мы вбежали в подземелье — то самое, куда он запрещал мне ходить. Теперь я понимала почему. Здесь было безопасно. Стены были покрыты рунами — теми самыми, что я видела в восточной башне. Они горели алым, отталкивая тьму, которая клубилась за порогом.

Николас захлопнул дверь.

— Стой здесь, — сказал он. — Не выходи. Что бы ни случилось — не выходи.

— А ты? — спросила я.

— Я должен защищать замок.

— Один?

— Со мной стража.

— Их убьют!

— Знаю, — сказал он. — Но это их работа.

Он посмотрел на меня.

В его глазах не было пустоты. Была решимость. И страх. И любовь — та самая, которую он не смел называть вслух.

— Если я не вернусь… — начал он.

— Вернись, — перебила я. — Иначе я сама приду за тобой и убью.

Он усмехнулся.

— Хорошая ты жена, Азалия. Даже в смерти шутишь.

— Я не шучу, — сказала я.

Он вышел.

Дверь за ним захлопнулась.

Руны вспыхнули ярче.

Тени завыли снаружи — тоскливо, голодно, безнадёжно.

А я осталась одна в подземелье, среди древней магии и собственного страха.

Я стояла у двери и слушала.

Сначала были крики — стража, слуги, кто-то ещё. Потом — звон мечей. Потом — тишина. Короткая, звенящая, полная ужаса. А потом — шаги. Тяжёлые, неровные, знакомые.

Николас.

Он вернулся.

Я открыла дверь.

Он стоял на пороге — весь в крови, с разодранной рубашкой, с мечом, который светился алым. За его спиной клубились тени — они не решались войти в подземелье, но ждали, скалились, шептали.

— Ты ранен, — сказала я.

— Пустяки, — ответил он. — Царапины.

— Ты весь в крови.

— Это не моя, — сказал он. — В основном.

Он вошёл в подземелье.

Я закрыла дверь.

Руны вспыхнули — и погасли.

Сразу все.

От двери до самого дальнего угла.

— Что происходит? — спросила я.

— Они сильнее, чем я думал, — сказал Николас. — Проклятие… оно проснулось по-настоящему. Может быть, из-за того, что мы… что ты…

— Что я?

— Что ты не ненавидишь меня, — сказал он. — И не любишь. Ты в середине. А проклятие не выносит середины. Оно требует выбора.

Он опустился на пол — прямо там, у двери, прислонившись спиной к холодному камню.

— Я устал, — сказал он. — Не проклятие. Я. Оно даёт мне силы, но забирает жизнь. Каждый удар мечом, каждая секунда битвы — это минуты моей жизни.

— Тогда зачем ты сражался? — спросила я.

— За тебя, — ответил он. — Всегда за тебя.

Я села рядом.

Не боялась. Не думала. Просто села — потому что он был рядом, и это было единственное, что имело значение.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь будем ждать, — сказал он. — До утра. Утром тени уходят. Они не выносят света.

— А если не уйдут?

— Тогда я выведу тебя через тайный ход, — сказал он. — Ты будешь в безопасности.

— А ты?

— Я останусь. Это мой долг.

— Долг перед кем?

— Перед родом, — сказал он. — Перед проклятием. Перед тобой.

— Ты идиот, — сказала я.

— Знаю.

Мы сидели в темноте.

Дверь дрожала — тени пытались пробиться, но старые камни держали их.

— Николас, — позвала я.

— Да?

— Ты правда думаешь, что мы сможем… что проклятие можно снять? Не ненавистью, не любовью, а… просто тем, что мы есть?

— Не знаю, — ответил он. — Но я надеюсь.

— Этого мало.

— Это всё, что у меня есть.

Он протянул руку.

Я взяла её.

Его пальцы были холодными — холоднее, чем обычно. Проклятие высасывало из него жизнь.

— Не умирай, — сказала я.

— Постараюсь, — ответил он.

В который раз.

Ночь тянулась бесконечно.

Тени скреблись в дверь. Руны на стенах то вспыхивали, то гасли. Николас сидел рядом, дышал тяжело, и я чувствовала, как с каждой минутой его тело становится холоднее.

— Ты замерзаешь, — сказала я.

— Это проклятие, — ответил он. — Оно забирает тепло.

— Как я могу помочь?

— Никак. Только если…

— Что?

Он покачал головой.

— Не важно.

— Скажи.

— Кровь, — сказал он. — Кровь Файервидов — она тёплая. Живая. Если поделиться… но это опасно.

— Для кого?

— Для нас обоих. Я могу стать сильнее. Ты — слабее. И навсегда.

— Я согласна, — сказала я.

— Нет, — ответил он. — Я не возьму твою кровь.

— Я даю её добровольно.

— Это не имеет значения. Проклятие… оно может использовать эту связь. Сделать тебя своей частью.

— Тогда придумай что-то другое, — сказала я. — Быстро. Ты умираешь у меня на глазах.

Он смотрел на меня.

В его глазах не было страха. Было что-то другое — решение.

— Дай руку, — сказал он.

Я протянула.

Он взял мой запястье — осторожно, почти нежно — и вытащил кинжал из ножен на поясе.

— Не бойся, — сказал он. — Это не больно.

Лезвие коснулось моей ладони — быстрым, точным движением он разрезал кожу. Выступила кровь — алая, тёплая, живая.

Потом он порезал свою руку — глубоко, до кости.

И взял мою руку в свою.

Кровь смешалась.

— Рисуй круг, — сказал он. — Вместе. Моей кровью, твоей кровью. Вокруг нас. Это древний обряд — обмен жизнью.

— Ты отдаёшь мне свою жизнь? — спросила я.

— Я делю её с тобой, — ответил он. — Отдавать — слишком громко.

Мы начали рисовать.

Я вела его руку — или он вёл мою? Я не знала. Кровь смешивалась на камне, оставляя алые следы, которые светились в темноте. Круг рос — медленно, тяжело, как будто каждый дюйм давался нам с трудом.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я.

— Чтобы ты жила, — ответил он.

— А ты?

— Я буду жить столько, сколько сможешь и ты. Кровный круг связывает. Если умру я — ослабеешь ты. Если умрёшь ты — умру я.

— Ты не спросил моего согласия, — сказала я.

— Ты дала его, когда не отдернула руку.

Я посмотрела на свою ладонь.

На его пальцы, сжимающие мои.

На кровь, которая текла по камню.

Я не отдернула.

Впервые — не отдернула.

Не потому, что не могла. Потому что не хотела.

— Стыдно? — спросил он.

— Что?

— Что не отдернула.

— Да, — ответила я. — Очень стыдно.

— За что?

— За то, что хотела убить тебя. За то, что крала медальон. За то, что флиртовала с капитаном. За то, что не верю тебе, даже когда ты доказываешь снова и снова.

— Забудь, — сказал он.

— Не могу.

— Тогда используй этот стыд, — сказал он. — Преврати его в ненависть. Или любовь. Или что-то ещё. Что-то, что поможет нам выжить.

— А если ничего не выйдет? — спросила я.

— Тогда умрём вместе, — ответил он. — Это не так страшно, когда есть с кем.

Круг замкнулся.

Руны на стенах вспыхнули — все разом, ярко, ослепительно. Тени за дверью завыли — тоскливо, зло, безнадёжно.

А потом стало тихо.

Николас убрал кинжал.

— Всё, — сказал он. — Теперь мы связаны. Навсегда.

— Навсегда — это как долго?

— Пока не умрём, — ответил он.

Я посмотрела на него.

На его седые виски. На его уставшие глаза. На его руки — в крови, моей и его.

— Ты идиот, — сказала я.

— Знаю, — ответил он.

И улыбнулся.

Утром тени ушли.

Солнце — тусклое, северное, почти не греющее — пробилось сквозь тучи, и тьма отступила. Мы вышли из подземелья — грязные, уставшие, живые.

Замок был разрушен не сильно. Пара выбитых дверей, разбитые окна, перевёрнутая мебель в большом зале. Стража понесла потери — трое убитых, семеро раненых. Слуги прятались по углам и плакали.

Николас отдавал приказы — кого хоронить, кого лечить, что восстанавливать. Голос его был ровным, спокойным, почти безразличным. Только руки дрожали — мелко, невидимо для посторонних.

Я смотрела на него и думала.

Он отдал мне часть своей жизни.

Без спроса. Без гарантий. Без надежды на что-то взамен.

Просто взял — и отдал.

Как ленту из моей косы.

Как звезды под ковром.

Как слово «цветок мой», сказанное во сне.

Я не заслужила этого.

Но он дал.

И я приняла.

— Что теперь? — спросила я, когда он закончил.

— Теперь живём дальше, — ответил он. — Сегодня, завтра, послезавтра. Пока можем.

— А если не можем?

— Тогда умрём.

— Ты всегда говоришь о смерти так спокойно.

— Я привык, — сказал он. — Проклятие приучает.

— А я не привыкла, — сказала я. — Я хочу жить.

— Живи, — ответил он. — Я не мешаю.

— Ты помогаешь.

Он посмотрел на меня.

— Правда?

— Правда, — сказала я. — Даже когда не хочешь.

День прошёл в суете.

Я помогала раненым — моя магия была слабой, но я умела заживлять маленькие раны, снимать боль, успокаивать. И умела слушать — это было главным. Солдаты рассказывали мне о тенях, о страхе, о том, как граф сражался в одиночку, прикрывая их спины.

— Он не человек, — сказал один из них, молодой парень с перевязанной рукой. — Он — стена. Он не может упасть.

— Он человек, — ответила я. — Просто очень упрямый.

Парень усмехнулся.

— Вы его любите, ваша милость?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но я уважаю его. Это уже много.

К вечеру я выдохлась.

Поднялась в свои покои, смыла кровь — чужую и свою — с рук, переоделась в чистое платье и села у окна.

Николас стоял во дворе — разговаривал с капитаном стражи, смотрел на ворота, на лес, на небо.

Я смотрела на него.

И думала.

Решение пришло не вдруг.

Оно созревало во мне весь день — пока я перевязывала раны, успокаивала слуг, смотрела на разрушенные залы. Оно росло, как тот шиповник, что я насылала на его сумку, но без шипов. Без злости. Без желания навредить.

Я должна уйти.

Не потому, что не нужна ему. А потому, что слишком нужна. Моё присутствие здесь — оно разжигает проклятие, заставляет тени нападать, убивает его.

Если я уйду — может быть, проклятие успокоится. Может быть, он проживёт дольше, чем год. Может быть, тени перестанут приходить.

Я не знала.

Но я должна была попробовать.

Я собрала вещи — немного, только самое необходимое. Плащ, немного еды, кинжал. Камень со звездой — тот, что он подарил. Ленту — красную, шёлковую, которую он вернул мне после той ночи.

Она всё ещё пахла им.

Я сунула её в карман.

И вышла.

Коридоры замка были пусты.

Слуги спали — уставшие после ночной битвы. Стража стояла на постах, но я знала, как пройти незамеченной — Элли показала мне все тайные ходы в первую неделю.

Выход был у конюшен — маленькая дверь, которая вела прямо в лес. Никто не охранял её — она была слишком маленькой даже для ребёнка, но я пролезла.

Свежий воздух ударил в лицо.

Лес шумел.

Звёзды — настоящие, не те, что под ковром — мерцали в вышине.

Я пошла.

Не оглядываясь.

Быстро, почти бегом, пока страх не сменился чем-то другим — свободой.

Я шла по тропинке, которую видела только в темноте, и думала: вот оно. Вот что я хотела с самого начала. Уйти. Сбежать. Вырваться из этого проклятого замка, из этих старых стен, из его любви, которую я не звала, не ждала, не хотела.

Свобода.

Но шаг замедлялся.

Тропинка вела к воротам — старым, кованым, которые вели на большую дорогу, к югу, к Файервиду, к жизни, где не было ни проклятий, ни теней, ни его.

Я подошла к воротам.

Остановилась.

Повернулась.

Замок Бейвуд возвышался надо мной — серый, колючий, старый.

На башне — на самой высокой, той, что смотрела на лес — стояла фигура.

Я узнала её.

Николас.

Он стоял на краю, без плаща, без меча, без каменной маски. Просто стоял и смотрел вниз — на меня.

Я не видела его лица — было слишком далеко. Но чувствовала его взгляд. Теплый. Больной. Безнадежный.

Он не звал меня.

Не махал рукой.

Не кричал.

Просто стоял.

И смотрел.

Как смотрит человек, который потерял всё — но не хочет показывать боли.

Как смотрит тот, кто привык проигрывать.

Я стояла у ворот, сжимая в руке ленту, и чувствовала, как свобода утекает сквозь пальцы — как вода, как песок, как жизнь, которую он отдал мне в подземелье.

Я не могла уйти.

Не потому, что не хотела.

А потому, что не могла.

Тело не слушалось. Ноги приросли к земле. Сердце билось где-то в горле.

— Ты идиот, — прошептала я.

Развернулась.

И пошла обратно.

Он встретил меня у ворот.

Сошел с башни — быстро, почти бегом — и стоял в десяти шагах, глядя на меня.

— Ты вернулась, — сказал он.

— Вернулась, — ответила я.

— Почему?

— Я вернулась, чтобы уничтожить тебя лично, — сказала я. — Не для побега.

Он смотрел на меня.

В его глазах не было пустоты. Не было боли. Было что-то другое — свет.

— Уничтожай, — сказал он. — Я не против.

— Ты идиот, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он.

Мы стояли друг напротив друга — у серых ворот под серым небом, среди серых камней и чёрного леса.

И в этот момент я поняла.

Я не хотела его уничтожать.

Я хотела его спасти.

Даже если это стоило мне свободы.

Даже если это стоило мне жизни.

— Идём в замок, — сказала я. — Холодно.

— Идём, — сказал он.

Он протянул руку.

Я взяла её.

И мы пошли вместе — по серым камням, под серым небом, в серый замок, который больше не казался мне тюрьмой.

Он казался домом.

Странным.

Страшным.

Проклятым.

Но домом.