Глава 13

Она проснулась с мыслью, что сегодня ничего не случится.

Это была хорошая мысль — успокаивающая, как тёплое молоко перед сном, как материнская рука на лбу, когда болеешь. Последние недели в замке Бейвуд были похожи на американские горки — тени, кровь, побеги, возвращения, признания, от которых хотелось то ли плакать, то ли биться головой о стену. Сегодня, думала Азалия, будет тихо. Она выпьет чай, почитает книгу, поспорит с Николасом о погоде (он скажет, что дождь — это хорошо, потому что волки не выходят под дождём; она скажет, что дождь — это мерзость, потому что от него сырость в костях; они не согласятся друг с другом и разойдутся по своим углам до ужина). Хороший, спокойный, предсказуемый день.

Она ошиблась.

Всё началось с того, что Элли, подавая завтрак, странно улыбалась. Не той испуганной, подобострастной улыбкой, которую служанки обычно надевали в присутствии господ, а настоящей — широкой, почти счастливой. Она порхала по комнате, поправляла шторы, взбивала подушки, наливала чай, и всё это с таким видом, будто сегодня был первый день весны, хотя за окном моросил привычный северный дождь.

— Ты сегодня слишком весёлая, — заметила Азалия, прихлёбывая чай. — Что случилось? Тебе повысили жалование? Или ты влюбилась?

Элли покраснела до корней волос.

— Ничего такого, ваша милость. Просто… сегодня хороший день.

— День как день, — пожала плечами Азалия. — Серый, холодный, мокрый.

— Для кого как, — загадочно ответила Элли и выскользнула за дверь, оставив графиню в полном недоумении.

Азалия допила чай, надела тёплое платье — шерстяное, серое, почти сливающееся со стенами — и спустилась в большой зал.

Николас уже был там. Сидел на своём обычном месте, пил кофе — чёрный, горький, без сахара — и читал какие-то бумаги. При её появлении он поднял голову, и Азалии показалось, что в его глазах мелькнуло что-то странное. Ожидание? Нервозность? Она не успела понять — он снова опустил взгляд в бумаги.

— Доброе утро, — сказала она, садясь напротив.

— Доброе утро, — ответил он.

— Ты сегодня странный.

— Я всегда странный, — ответил он. — Ты говорила.

— Сегодня страннее обычного.

Он промолчал.

Азалия налила себе кофе — с молоком, с двумя ложками сахара, потому что она не была самоубийцей, чтобы пить эту горечь без подсластителей — и уставилась на мужа.

Что-то было не так.

Он не смотрел на неё. Обычно он смотрел — постоянно, пристально, так, что хотелось спрятаться за штору. А сегодня — нет. Он смотрел в окно, в бумаги, в свою чашку, куда угодно, только не на неё.

— Николас, — позвала она.

— Да?

— Что ты скрываешь?

Он поднял глаза.

— Ничего.

— Ты врёшь.

— Я не лгу тебе, — сказал он. — Я просто… не говорю всего.

— Это одно и то же.

— Нет, — покачал он головой. — Ложь — это когда говоришь неправду. А я просто молчу о том, что пока не готов сказать.

— И когда ты будешь готов?

— Сегодня вечером, — ответил он. — Если ты, конечно, согласишься прийти.

Азалия хотела спросить, куда прийти, зачем, почему не сейчас, что за тайны, что за игры. Но что-то в его лице — в этом странном, нервозном, почти испуганном выражении — заставило её промолчать.

— Хорошо, — сказала она. — Я приду.

Николас кивнул и снова уткнулся в бумаги.

Азалия допила кофе и ушла в библиотеку, чувствуя, что сегодняшний «спокойный день» превращается во что-то совершенно иное.

День тянулся медленно, как патока в январе.

Азалия пыталась читать — не читалось. Пыталась писать письмо матери — не писалась. Пыталась даже спать — не спалось. Она ходила по комнате, как зверь в клетке, и думала.

Что он задумал?

Подарок? Не похоже на Николаса — он дарил камни со звездами и живые ковры с магией, но не в её день рождения. Он вообще не знал, когда у неё день рождения. Или знал? Она не говорила ему. Или говорила, но она не помнила.

Может быть, это ловушка.

Опять.

Он заманит её в какую-нибудь комнату, закроет дверь и скажет: «Теперь ты должна меня ненавидеть, потому что я не могу больше ждать».

Или: «Я умираю быстрее, чем думал, так что давай, люби меня, пока не поздно».

Или что-нибудь в этом роде.

Николас был мастером неожиданных признаний, которые выбивали почву из-под ног.

Азалия подошла к окну.

Дождь кончился. Небо очистилось — насколько это вообще возможно на севере. Даже солнце выглянуло — тусклое, бледное, но настоящее.

— Сегодня мой день рождения, — сказала она вслух.

Слова повисли в воздухе — тоскливые, ненужные.

Никто не поздравил её. Ни мать (она забыла, конечно, у неё всегда была плохая память на даты), ни сёстры (они были заняты своими жизнями, своими мужьями, своими детьми), ни слуги (они не знали). Только Элли, может быть, догадалась — поэтому так странно улыбалась утром.

— Мне двадцать, — сказала Азалия. — Двадцать лет, а я — жена проклятого графа, живу в сером замке, и единственный мужчина, который меня любит, — это тот, кого я должна либо убить, либо спасти.

Она усмехнулась.

— Хорошенький подарок судьбы.

Вечер наступил неожиданно быстро.

Азалия переоделась трижды — сначала в синее (слишком официально), потом в зелёное (слишком весело), потом снова в серое (оно сливалось со стенами, и это было правильно, потому что она не хотела, чтобы её замечали). Волосы оставила распущенными — не было сил вплетать ленты.

В дверь постучали.

— Ваша милость, — голос Элли дрожал от волнения. — Граф просит вас спуститься в зимний сад.

— Какой зимний сад? — удивилась Азалия. — В замке нет зимнего сада.

— Теперь есть, — загадочно ответила Элли. — Граф построил.

Азалия вышла в коридор.

Элли повела её по длинной анфиладе комнат — мимо большого зала, мимо библиотеки, мимо часовни, мимо дверей, которые Азалия никогда не открывала, потому что они вели в незнакомые крылья.

— Куда мы идём? — спросила она.

— В восточное крыло, — ответила Элли. — Граф приказал расчистить старую оранжерею. Там раньше выращивали цветы для его матери. Потом забросили. А теперь…

— Теперь?

— Сами увидите, ваша милость.

Элли остановилась перед высокой дубовой дверью, толкнула её — и отступила в сторону, пропуская Азалию вперёд.

Азалия шагнула внутрь.

И замерла.

Это было нереально.

Зимний сад — огромный, светлый, почти прозрачный — сиял в темноте северного вечера. Стеклянные стены и потолок были вымыты до блеска, и сквозь них было видно звёздное небо — настоящее, не под ковром, а живое, высокое, бесконечное. Вдоль стен стояли кадки с растениями — не северными, привычными к холоду и сырости, а южными, нежными, почти хрупкими: пальмы, папоротники, какие-то цветущие кусты, названий которых Азалия не знала.

В центре сада, на мраморном постаменте, стоял он.

Фиалковый куст.

Живой, цветущий, благоухающий — посреди зимы, посреди севера, посреди этого проклятого замка, где даже трава не росла. Его цветы были тёмно-фиолетовыми, почти чёрными, с тонкими белыми прожилками. Они пахли — не приторно, не сладко, а горьковато, как хороший шоколад, как старая книга, как что-то, что хочется помнить.

Николас стоял рядом.

В парадном мундире — синем с серебром, который он надевал только по особым случаям. Выбритый, причёсанный, почти красивый — если не смотреть на седые виски и тени под глазами, которые стали ещё темнее после ночи теней.

— С днём рождения, Азалия, — сказал он.

— Откуда ты знаешь? — спросила она. Голос её дрожал.

— Я граф, — ответил он. — У меня есть доступ к метрическим книгам. И я спросил у твоей матери, когда мы подписывали контракт.

— Ты спросил у моей матери о моём дне рождения?

— Я спросил у неё всё, что касается тебя. Любимые цвета, еда, книги, цветы, время года, запахи, вкусы. Она удивилась. Потом рассказала.

— И ты запомнил? — спросила Азалия. — Всё?

— Всё, — сказал он. — Я помню всё, что связано с тобой.

Она подошла к фиалковому кусту.

Провела пальцами по листьям — мягким, бархатистым, живым.

— Как ты это сделал? — спросила она. — Фиалки не растут зимой. И не растут на севере.

— Магия, — сказал он. — И упорство. Я нашёл старого садовника, который знает древние заклинания. Он помог.

— Сколько это стоило?

— Неважно, — ответил он. — Ты заслуживаешь большего.

Азалия повернулась к нему.

На его лице не было каменной маски. Было что-то другое — надежда. И страх. И любовь — та самая, которую он не смел называть вслух, но которая была видна в каждом его жесте, в каждом слове, в каждом взгляде.

— Я не заслуживаю, — сказала она.

— Ты не можешь этого знать, — ответил он. — Только я знаю, чего ты заслуживаешь. И я говорю — большего.

— Ты идиот, — сказала она.

— Знаю, — улыбнулся он.

— Ты построил зимний сад ради моего дня рождения?

— Я построил зимний сад, потому что ты грустила, — сказал он. — Потому что ты скучала по цветам. Потому что я хотел, чтобы у тебя было место, где ты можешь дышать.

— В этом замке нечем дышать, — сказала она.

— Теперь есть, — ответил он. — Здесь. В зимнем саду.

Азалия смотрела на фиалковый куст.

На его цветы — тёмные, почти чёрные, но такие живые, такие настоящие.

На звёзды в стеклянном потолке.

На мужчину, который стоял рядом и смотрел на неё так, будто она была центром вселенной.

И она заплакала.

Не тихо, не сдержанно — в голос, как ребёнок, которому больно, но он не может объяснить, где именно. Слёзы текли по щекам, капали на платье, на фиалки, на каменный пол.

Николас растерялся.

— Азалия? — он сделал шаг к ней. — Что случилось? Я… я что-то не так сделал? Тебе не нравится? Я уберу. Я…

— Не смей убирать! — крикнула она сквозь слёзы. — Не смей! Ты понял? Это моё! Мой сад! Мои фиалки! Ты не имеешь права!

— Хорошо, — сказал он. — Не буду.

Он стоял в двух шагах, не решаясь подойти ближе, и смотрел на неё с таким выражением, будто она была раненым зверьком, которого боялся спугнуть.

— Почему ты плачешь? — спросил он.

— Потому что я зла! — крикнула Азалия. — Потому что я хочу тебя ненавидеть! А не могу! Не могу, понимаешь? Ты делаешь это — всё это — и я не могу!

— Я не просил ненависти, — тихо сказал он.

— Ты просил любви! — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Ты сказал: полюби меня, или я умру. А я не умею любить! Я не знаю, как это делается! Я умею ненавидеть. Я умею мстить. Я умею выживать. А любить… любить я не научена!

— Научу, — сказал он. — Если позволишь.

— Не позволяю! — она тряхнула головой. — Не хочу!

— Тогда ненавидь, — сказал он. — Если так легче.

— Легче! — закричала она. — Мне было легче, когда я тебя ненавидела! Когда я думала, что ты чудовище! Когда я хотела тебя убить! А теперь… теперь я не знаю, что я чувствую! Я ничего не знаю! И это страшно! Страшнее, чем проклятие! Чем тени! Чем смерть!

Николас молчал.

Он стоял, опустив руки, и смотрел на неё.

А потом сказал:

— Я тоже боюсь.

— Чего? — спросила она.

— Тебя, — сказал он. — Твоей любви, если она случится. И твоей ненависти, если она не случится. И себя — за то, что я готов на всё, чтобы ты была рядом. Даже на то, чтобы ты меня ненавидела. Даже на то, чтобы ты меня убила.

Азалия смотрела на него.

На его седые виски. На его дрожащие губы. На его руки — сильные, нежные, которые перевязывали её рану, которые рисовали кровью круг, которые дарили ей звёзды и цветы.

— Ты ненормальный, — сказала она.

— Знаю, — ответил он.

— Я тоже ненормальная.

— Я знаю, — улыбнулся он. — Поэтому мы и подходим друг другу.

Она подошла к нему.

Взяла его за руку.

— Спасибо за сад, — сказала она. — И за фиалки. Я… я не заслужила.

— Ты заслужила, — сказал он. — Всё. И даже больше.

Она прижалась щекой к его плечу.

Он обнял её — осторожно, нежно, как хрупкую вещь.

— Не умирай, — сказала она.

— Постараюсь, — ответил он.

— Не умирай, потому что я… я…

— Что? — спросил он.

Она молчала.

Долго.

Так долго, что звёзды в стеклянном потолке успели сдвинуться на ладонь к западу.

— Я почти перестала тебя ненавидеть, — сказала она наконец. — И это пугает меня больше, чем проклятие.

Он прижал её крепче.

— Я знаю, — прошептал он. — Я тоже боюсь.

Они стояли так — в зимнем саду, среди южных цветов и северных звёзд — и держались за руки.

А фиалки пахли горько и сладко, как надежда, как прощение, как что-то, что начинается только сегодня.