Глава 14

План созрел у неё на рассвете, когда фиалки в зимнем саду уже закрыли свои лепестки на ночь, а звёзды в стеклянном потолке начинали бледнеть перед наступающим утром.

Азалия лежала на кровати, смотрела в потолок и думала.

Она перестала ненавидеть Николаса. Почти. Совсем. До такой степени, что это пугало её больше, чем любое проклятие. Ненависть была её броней, её мечом, её способом выживать в мире, где женщины были пешками в чужих играх. Без ненависти она была просто женщиной. Уязвимой. Человечной. Способной на чувства, которых она так боялась.

Но если она не может ненавидеть — может быть, она может использовать то, что осталось?

Не любовь. Пока нет.

Но и не ненависть.

Что-то среднее. Игра. Стратегия. Шахматная партия, где фигуры — чувства, а ставка — жизнь.

Она решила: она заставит Николаса полюбить её.

Не так, как он любил уже — безнадёжно, безусловно, почти по-дурацки. Нет. Она заставит его полюбить её так сильно, чтобы он сам захотел разорвать помолвку с проклятием. Чтобы он сам пришёл к ней и сказал: «Я не могу больше. Уходи. Спасайся. Я умру один, но ты будешь жить».

Это была не месть. И не жестокость.

Это был единственный способ, который она видела.

Если она не может его убить — пусть он убьёт в себе надежду. Пусть отпустит её. Добровольно. С любовью. С болью. Но — отпустит.

Азалия села на кровати.

— Я сделаю это, — сказала она вслух. Голос её дрожал, но она заставила его звучать твёрдо. — Я заставлю его захотеть моей свободы больше, чем своей жизни.

Она встала, подошла к зеркалу.

В отражении смотрела женщина с красными от бессонницы глазами, с распущенными волосами, в мятой ночной сорочке. Не та Азалия, которая приехала в этот замок полгода назад — злая, гордая, готовая на всё. Другая. Сломленная. Или, наоборот, более живая?

— Ты справишься, — сказала она себе. — Ты — дочь Файервида. Твоя прабабка сожгла армию. Ты сможешь заставить одного проклятого графа разбить себе сердце.

Она почти поверила.

Первое утро новой игры началось с того, что Азалия спустилась к завтраку раньше обычного.

Она надела платье, которое Николас любил больше всего — тёмно-синее, с серебряной вышивкой, открывающее плечи. Волосы заплела в косу и украсила лентой — новой, алой, которую купила у странствующего торговца на прошлой неделе. Лента пахла лавандой — это был её секрет, маленькое оружие, о котором он не знал.

Николас уже сидел за столом — пил кофе, читал утренние донесения. При её появлении поднял голову.

— Ты рано, — сказал он.

— Хорошо выспалась, — ответила она. — И решила не тратить день на сон.

Она села напротив — не на своё обычное место через два стула от него, а прямо напротив. Так, чтобы их разделял только край стола. Так, чтобы она могла видеть его глаза.

— Ты выглядишь иначе, — заметил он.

— Умылась свежей водой, — пожала она плечами. — Элли сказала, что это полезно для цвета лица.

— Не поэтому.

— А почему? — она наклонила голову, улыбнулась — той самой улыбкой, которую тренировала перед зеркалом полчаса. Не широкой, не фальшивой. Тёплой. Почти нежной.

Николас замер.

Чашка с кофе застыла в дюйме от его губ.

— Ты улыбаешься, — сказал он.

— Я всегда улыбаюсь.

— Нет, — покачал он головой. — Ты усмехаешься. Или злишься. Или дразнишь. Но так… так ты не улыбалась никогда.

— Может быть, сегодня хороший день, — сказала она. — Может быть, я просто в настроении.

Он смотрел на неё долгим, пристальным взглядом. Азалия выдержала его — не отвела глаз, не покраснела, не опустила голову. Она улыбалась и смотрела прямо в его синие, усталые, вечно ищущие что-то глаза.

— Ты что-то задумала, — сказал он.

— Всегда, — ответила она. — Это моё единственное развлечение в этом замке.

Она взяла со стола кусочек хлеба, намазала маслом, положила сверху тонкий ломтик сыра. Протянула ему.

— Поешь, — сказала она. — Ты слишком бледный.

Николас посмотрел на хлеб, потом на неё.

— Ты никогда не кормила меня раньше.

— Сегодня первый день, — улыбнулась она. — Привыкай.

Он взял хлеб. Съел. Не сводя с неё глаз.

И Азалия поняла: первая партия сыграна. Пешка двинулась. Игра началась.

День прошёл в странной, непривычной суете.

Азалия не заперлась в своей комнате, как обычно. Она бродила по замку — заходила на кухню (повар был поражён до глубины души), в оружейную (капитан стражи едва не выронил меч), в библиотеку (там она провела часа два, перебирая старые фолианты, хотя ничего не читала — просто ждала). Всюду, где она появлялась, слуги замирали, шептались, провожали её взглядами.

Она искала Николаса.

Не настойчиво, не демонстративно. Просто — оказывалась там, где он был. Входила, когда он разговаривал с управляющим, стояла у окна, пока он подписывал бумаги, улыбалась, когда он поднимал глаза.

— Тебе не скучно? — спросил он после третьего такого визита.

— Невыносимо, — призналась она. — Но быть скучающей женой лучше, чем быть запертой в четырёх стенах.

— Я не запираю тебя.

— Я запираю себя сама, — сказала она. — Из вредности. Но сегодня вредность кончилась.

Она подошла к его столу, села на край — не в кресло для посетителей, а прямо на край его рабочего стола, среди бумаг и чернильниц.

— Ты работаешь слишком много, — сказала она.

— Много дел.

— Может быть, тебе нужен помощник?

— У меня есть помощники, — ответил он. — Трое. Они справляются.

— А я?

Он поднял бровь.

— Что — ты?

— Могу ли я быть твоим помощником?

Он смотрел на неё так, будто она предложила ему выйти нагишом на городскую площадь.

— Ты — графиня Бейвуд, — сказал он. — Твоя работа — принимать гостей, управлять слугами, следить за домашним хозяйством.

— Скучно, — сказала она. — Я хочу чего-то более интересного.

— Например?

— Например, помогать тебе с бумагами. Я умею читать и писать. Умею вести учёт. Моя мать учила меня.

Николас молчал.

Он смотрел на неё — на её алую ленту в волосах, на её улыбку, на её пальцы, которые нетерпеливо барабанили по краю стола.

— Что ты задумала, Азалия? — спросил он.

— Ничего, — ответила она. — Просто… скучно. И одиноко. И я хочу быть полезной.

— Ты полезнее там, где должна быть.

— Где я должна быть?

— В своих покоях. В зимнем саду. В большом зале. Везде, кроме моего кабинета.

Азалия наклонила голову.

— Боишься?

— Чего?

— Что я украду важные бумаги? Или отравлю твои чернила? Или просто буду мешать?

Он усмехнулся.

— Всего сразу.

— Не бойся, — сказала она. — У меня другие планы на сегодня.

Она встала, подошла к нему со спины, положила руки ему на плечи — легко, почти невесомо. Он напрягся. Она почувствовала это — как каменеют мышцы под её ладонями, как замирает дыхание.

— Расслабься, — сказала она. — Я не кусаюсь.

— Ты не делала так раньше, — сказал он.

— Я никогда не делала много чего, — ответила она. — Но время идёт. Я меняюсь.

Она начала массировать его плечи — не умело, не профессионально, а так, как делают жёны для мужей, когда хотят их успокоить. Мягко, ритмично, почти нежно.

Николас закрыл глаза.

— Что с тобой сегодня? — прошептал он.

— Ты спрашивал об этом уже, — ответила она. — Я сказала: хороший день.

— А завтра?

— Завтра будет другой день, — сказала она. — Может быть, тоже хороший.

Она массировала его плечи, а сама думала: он клюнул. Он ведётся. Он не знает, что это игра. Он думает, что я смягчаюсь. Что я начинаю чувствовать. Что, может быть, я уже люблю его.

Это было жестоко.

Она знала.

Но жестокость была её единственным оружием.

Днём она пришла к нему с обедом.

Не послала слугу — пришла сама. С подносом, на котором дымился суп, пахло свежим хлебом, стояла чашка чая — с мятой, его любимый.

Николас поднял глаза от бумаг.

— Ты носишь обед?

— Я не калека, — ответила она. — И слуги устали. Пусть отдыхают.

Она поставила поднос на край стола, села напротив — снова на его стол, сдвинув бумаги в сторону.

— Ты загромождаешь мой рабочий стол, — заметил он.

— Он слишком большой, — ответила она. — Восемь футов в длину. Тебе не нужен такой большой стол для одного.

— Мне нужен стол для бумаг.

— Бумагам не обидно, если на них кто-то сидит.

Он усмехнулся.

— Ты сегодня в ударе.

— Я всегда в ударе, — сказала она. — Просто раньше ты не замечал.

Он взял ложку, начал есть суп. Азалия смотрела на него. На то, как он ест — медленно, без аппетита, как всегда. На то, как его руки дрожат — мелко, почти незаметно. На то, как тени под глазами стали темнее за последнюю неделю.

— Ты плохо спишь? — спросила она.

— Проклятие не даёт, — ответил он. — Шепчет.

— Что шепчет?

— Не важно.

— Скажи.

Он помолчал.

— Твоё имя, — сказал он. — Шепчет твоё имя, и я не могу спать, потому что боюсь, что если засну, то проснусь — а тебя нет.

Азалия отвернулась к окну, чтобы он не видел её лица.

Потому что в этот момент она чуть не сказала правду: я здесь, я никуда не уйду, я…

Она остановила себя.

Это игра, — напомнила она себе. — Ты ведёшь игру. Не смей проигрывать.

— Я никуда не ухожу, — сказала она, поворачиваясь к нему с улыбкой. — Мне нравится этот замок. И волки за окном. И тени на стенах. И ты.

— И я? — переспросил он.

— И ты, — кивнула она. — Особенно ты.

Он смотрел на неё долгим, странным взглядом.

— Ты меня обманываешь, — сказал он.

— Нет, — ответила она. — Я просто… пытаюсь быть честной.

— В этом и есть обман, — сказал он. — Когда человек, который никогда не был честным, вдруг становится честным — это пугает.

— Хорошо, — сказала она. — Я напугаю тебя ещё сильнее.

Она взяла его руку.

Поднесла к своим губам.

Поцеловала.

В костяшки. Легко, почти воздушно.

Николас замер.

— Азалия, — сказал он. Голос его сел.

— Что?

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что хочу, — ответила она.

Это была не ложь.

Она действительно хотела — поцеловать его руку. Прикоснуться к нему. Увидеть, как он реагирует.

Но это была не вся правда.

Вся правда была страшнее.

Я делаю это, чтобы разбить тебе сердце, — подумала она. — Чтобы ты отпустил меня. Чтобы ты сказал: уходи, я не могу больше терпеть эту сладкую пытку.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда продолжай.

Она улыбнулась.

— Не сейчас, — сказала она. — Сейчас ты должен работать.

Она встала, взяла пустой поднос и вышла из кабинета, не оглядываясь.

А за дверью остановилась, прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза.

— Что ты делаешь? — прошептала она. — Что ты делаешь с ним? С собой?

Ответа не было.

Ночью она стала холодной.

Не злой — нет. Она больше не умела злиться на него по-настоящему. Просто — отстранённой. Как если бы весь день был спектаклем, а ночь — закулисьем, где актёры снимают маски и расходятся по своим гримёркам.

Она ужинала с ним в большом зале — сидела на своём обычном месте, через два стула от него, ела молча, не улыбалась, не смотрела в его сторону. На её вопросы — а он задавал их, пытаясь понять, что случилось, почему она замолчала, почему не смеётся — она отвечала односложно.

— Ты устала? — спросил он.

— Да, — ответила она.

— Может, ляжешь рано?

— Лягу.

— Я провожу тебя?

— Не нужно.

Он смотрел на неё, и в его глазах была боль. Не обида — настоящая, глубокая, физическая боль от того, что она отстранилась. Что день был полон тепла, а ночь принесла лед.

— Азалия, — позвал он.

— Что?

— Если я сделал что-то не так… скажи. Я исправлю.

— Ты ничего не сделал, — ответила она. — Я просто устала.

Она встала из-за стола и вышла, не попрощавшись.

Николас остался один среди недоеденного ужина и догорающих свечей.

Он смотрел ей вслед и не понимал.

А она, поднимаясь по лестнице в свои покои, думала: так надо. Это игра. Он должен привыкнуть к холоду. Он должен понять, что не может контролировать мои чувства. Он должен захотеть отпустить меня, потому что игра в «горячо-холодно» сломает его быстрее, чем любое проклятие.

Она зашла в свою комнату, заперла дверь и села на кровать.

В руках у неё был камень со звездой — тот, что он подарил.

Она сжимала его так сильно, что грани впивались в ладонь.

— Прости, — прошептала она. — Прости, что я делаю это с тобой. Со мной. С нами.

Камень молчал.

Но звезда внутри него горела — ровно, спокойно, как вечный огонь.

Так начались её дни.

Утром — ласковая жена. Улыбки, прикосновения, забота. Она приносила ему завтрак в постель — сама, без слуг. Она массировала ему плечи, когда он работал. Она читала ему вслух, когда он уставал. Она сидела рядом на диване, когда он смотрел в огонь, и клала голову ему на плечо.

Днём — нежная, почти любящая. Она флиртовала с ним — не агрессивно, не демонстративно, а так, как флиртуют женщины, которые уверены в своих чувствах. Она поправляла его воротник, когда он был криво застёгнут. Она вытирала крошки с его губ, когда он ел. Она называла его по имени — просто «Николас», без «милорд», без «граф», без дистанции.

Николас таял.

Он не верил своему счастью — его глаза говорили об этом. Они стали мягче, светлее, почти беззащитны. Он улыбался, когда она входила в комнату. Он искал её взгляд, когда они были в разных концах замка. Он ждал её прикосновений, как ждут дождя в пустыне.

А ночью она становилась другой.

Холодной. Отстранённой. Молчаливой.

Она ужинала с ним, но не смотрела на него. Отвечала на вопросы, но не задавала их. Сидела в своём кресле у камина, но не подходила к нему. Уходила спать рано, не прощаясь, не желая спокойной ночи.

Николас не понимал.

Он пытался говорить с ней — но она отвечала: «Я устала», «Не сейчас», «Завтра». Он пытался прикоснуться к ней — она отстранялась. Он пытался заглянуть в её глаза — она отводила взгляд.

— Азалия, что происходит? — спросил он на третью ночь.

— Ничего, — ответила она.

— Ты врёшь.

— Я не вру, — сказала она. — Я просто… устаю к вечеру. Днём я играю роль хорошей жены. Ночью я уже не могу играть.

— Ты играешь? — спросил он. Голос его дрогнул.

— Все играют, Николас, — сказала она. — Ты тоже. Ты играешь роль заботливого мужа, который любит свою жену. А на самом деле ты просто хочешь снять проклятие.

Она знала, что это неправда.

Она знала, что он любит её — по-настоящему, без игры, без фальши.

Но ей нужно было, чтобы он усомнился.

Чтобы он начал думать, что её ласка — это игра. А холод — настоящий.

Чтобы он устал от качелей.

Чтобы сам захотел прекратить это.

— Это не игра, — сказал он. — То, что я чувствую к тебе — не игра.

— Докажи, — сказала она.

— Как?

— Отпусти меня.

Он смотрел на неё.

— Ты хочешь уйти?

— Не знаю, — ответила она. — Может быть. Днём — нет. Ночью — да.

— Это жестоко, — сказал он.

— Это жизнь, — ответила она. — Жизнь с проклятием.

Она ушла в свои покои.

Оставила его одного в гостиной, у камина, с чашкой остывшего чая и разбитым сердцем.

На четвёртый день Николас не выдержал.

Он пришёл к ней утром — рано, когда она ещё не успела надеть маску «ласковой жены». Она сидела у окна в халате, с распущенными волосами, смотрела на лес.

— Ты должна объяснить, — сказал он. — Что происходит. Почему ты такая разная. Я не понимаю.

— Я сама не понимаю, — ответила она.

— Ты врёшь.

— Не вру.

— Ты всегда врёшь, когда не хочешь говорить правду, — сказал он. — Я изучил тебя. Твои улыбки. Твои взгляды. Твою ложь.

— И что ты увидел?

— Что ты боишься, — сказал он. — Не меня. Не проклятия. Себя. Ты боишься, что я действительно люблю тебя. И что ты начинаешь отвечать мне тем же.

Азалия замерла.

— Это не правда, — сказала она.

— Это правда, — сказал он. — Ты не играешь, Азалия. Ты просто борешься с собой. Днём ты позволяешь себе чувствовать. Ночью — запрещаешь. Но чувства не уходят от запретов. Они становятся сильнее.

— Зачем ты это говоришь? — спросила она.

— Потому что хочу, чтобы ты перестала бояться, — ответил он. — Хочу, чтобы ты приняла то, что происходит. Между нами.

— А что происходит? — спросила она.

Он подошёл к ней.

Взял её за руку.

— Мы становимся ближе, — сказал он. — Не игра. Не стратегия. Не месть. Просто… мы. Ты и я. В этом проклятом замке. Среди теней и волков.

— Я не хочу этого, — сказала она.

— Ты не можешь этого не хотеть, — ответил он. — Твоё тело говорит иначе. Твои глаза говорят иначе. Даже твоя ложь — и та говорит иначе.

Он отпустил её руку.

— Я не буду больше играть в твои игры, — сказал он. — Хочешь быть ласковой — будь. Хочешь быть холодной — будь. Но я буду любить тебя в любом случае. В любую минуту. В любом настроении. Я не устану. Я не отступлю. Я не отпущу тебя, пока ты сама не скажешь: уходи.

Он вышел.

Азалия осталась одна.

Она смотрела в окно на чёрный лес и чувствовала, как её план рушится, как карточный домик под порывом ветра.

Она хотела заставить его страдать. Заставить его устать от неё. Заставить его отпустить.

А он сказал: «Я не устану. Я не отступлю. Я не отпущу».

И она поняла, что проиграла.

Не ему.

Себе.

Потому что её холодные ночи были не игрой. Они были защитой. Способом не сойти с ума от того, что она чувствовала днём.

Она не притворялась, когда была ласковой.

Она тоже была настоящей.

Просто боялась в этом признаться.

В ту ночь она не стала холодной.

Она спустилась в гостиную, где Николас сидел у камина, и села рядом.

— Я не хочу играть, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он.

— Но я не умею по-другому.

— Научишься, — сказал он. — Я помогу.

Она положила голову ему на плечо.

— Боюсь, — сказала она.

— Чего?

— Что, если я полюблю тебя, а ты умрёшь? Что тогда?

— Тогда ты будешь помнить, — сказал он. — Что любила. Что была любима. Что не зря прожила эти дни.

— Этого мало, — сказала она.

— Это всё, что у нас есть, — ответил он.

Они сидели так до полуночи.

А свечи догорали.

И тени на стенах молчали.

Впервые за много дней.