Глава 2

Карета тряслась так, будто ехала не по дороге, а по полю, усеянному валунами.

Я сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как пейзажи за окном сменяют друг друга — от зелёных холмов Файервида до серых, выжженных равнин, которые отделяли наши земли от северных территорий Бейвудов. С каждым часом дороги природа становилась беднее, деревья — ниже и корявее, небо — тяжелее и свинцовее.

Будто сам мир предупреждал меня: ты едешь не в гости, ты едешь в ссылку.

Николас сидел напротив.

Молчал.

Он молчал уже шесть часов.

С того самого момента, как мы сели в карету на рассвете, он не произнёс ни слова. Даже когда я специально громко захлопнула дверцу. Даже когда я попросила кучера ехать быстрее (кучер послушался, и карету подбросило на ухабе так, что меня едва не выкинуло с сиденья). Даже когда я демонстративно достала из саквояжа книгу стихов и начала читать вслух — громко, с выражением, хотя знала, что он терпеть не может поэзию (этот факт мне сообщила моя горничная, которая подслушала разговор его камердинера).

Николас сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в окно.

Его профиль был высечен из гранита. Плечи — как скалы. Камзол — синий, в тон его глаз, но сами глаза сейчас казались серыми из-за тусклого света, пробивающегося сквозь затянутое облаками небо.

Он не смотрел на меня.

Совсем.

Даже когда я чихнула — три раза подряд, громко и фальшиво (аллергия на пыль в обивке кареты была настоящей, но я могла бы подавить чихание, если бы захотела), он не повернул головы.

Только его пальцы дрогнули.

Правый указательный — один раз, коротко, будто дёрнулась струна.

Я заметила это.

Файервиды замечают такие вещи.

— Милорд, — сказала я наконец, нарушая тишину, которая стала плотной, как смола. — Вы собираетесь молчать всю дорогу?

Он повернул голову. Медленно. Так, будто его шею сковал артрит.

— Я не люблю болтать без дела, графиня.

— А я не люблю сидеть в карете с живым мертвецом, — парировала я. — Раз уж мы оба оказались в ситуации, которая не нравится ни одному из нас, могли бы хотя бы попытаться сделать её сносной. Например, поговорить о погоде.

Николас посмотрел на окно. За ним моросил дождь — мелкий, противный, ледяной.

— Идёт дождь, — сказал он.

— Блестящее наблюдение, милорд. Вы, наверное, много часов тренировались, чтобы достичь такого уровня проницательности.

— Я тренировался выживать, графиня. А не остроумие.

Он снова отвернулся к окну, и я поняла, что разговор окончен.

Нет. Не так.

Разговор даже не начинался.

Я скрестила руки на груди и уставилась в его спину (потому что он сидел ко мне боком, и я видела его широкую, обтянутую сукном спину, такую живую, тёплую, человеческую — почему я вообще обращаю внимание на такие глупости?).

— Вы всегда такой? — спросила я.

— Какой?

— Каменным.

Он помолчал.

— Я такой, какой есть.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который вы получите сегодня, графиня.

Я хотела взорваться. Хотела закричать на него, бросить в него книгой (стихи дядюшки Олдриджа были ужасны, и я не пожалела бы о их потере), выпрыгнуть из кареты на полном ходу и побежать обратно в Файервид, даже если бы это заняло три дня.

Но я сдержалась.

Я — Азалия де Файервид, теперь уже Бейвуд — не кричу на мужчин. Не потому, что это неприлично. Потому что крик — это слабость. Слабость показывает, что тебя задели. А я не хотела, чтобы Николас Бейвуд знал, что он может меня задеть.

Поэтому я улыбнулась.

Холодно, вежливо, той улыбкой, которую моя мать называла «маска светской львицы».

— Как скажете, милорд.

И замолчала.

Тоже.

Дорога заняла три дня.

Мы останавливались в придорожных трактирах, грязных и пропахших кислым пивом. Николас каждый раз снимал для меня отдельную комнату — лучшую, какую мог найти — и сам проверял замки на дверях, а потом стоял в коридоре до тех пор, пока я не гасила свечи.

Я слышала его шаги.

Тяжёлые, мерные, как маятник.

Он ходил взад-вперёд по коридору, и скрип половиц под его сапогами был единственной музыкой, которая убаюкивала меня на ночь.

Я ненавидела себя за то, что эта музыка меня успокаивала.

На второй день я решила, что молчание душит меня.

Мы снова ехали через серую равнину, и дождь всё лил и лил, и я чувствовала, как моё терпение трещит по швам.

— Расскажите мне о проклятии, — сказала я прямо.

Николас, который дремал (или делал вид, что дремлет — его дыхание было слишком ровным для сна), открыл глаза.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это не та тема, которую обсуждают в карете.

— А где её обсуждают?

— Нигде.

Я подалась вперёд.

— Милорд, я ваша жена. Я живу в вашем доме. Я ношу ваше кольцо. Если проклятие имеет ко мне отношение — а я подозреваю, что имеет, иначе зачем бы вам было на мне жениться — то я имею право знать правду.

Николас молчал так долго, что я уже решила, что он снова ушёл в свою каменную непроницаемость.

А потом он сказал:

— Вы умрёте, если узнаете.

— Я умру, если не узнаю, — ответила я. — По крайней мере, первый вариант даёт мне возможность подготовиться.

Он посмотрел на меня.

Впервые за два дня — по-настоящему посмотрел. Не мельком, не краем глаза, а в упор, прожигая, сканируя, изучая.

— Я не хочу вашей смерти, Азалия, — сказал он, и его голос впервые за всё время потерял свою каменную ровность. В нём появилась трещина. Маленькая. Тонкая. Почти незаметная.

— Тогда зачем вы на мне женились?

Он не ответил.

Только сжал челюсть так сильно, что желваки заходили под кожей.

— Мы приедем завтра утром, — сказал он. — Отдохните.

И снова закрыл глаза.

Я смотрела на него и думала:

Он боится. Не меня. Не проклятия. Не смерти. Он боится того, что я могу узнать правду и… что?

И возненавидеть его?

Или, наоборот, полюбить?

Я не знала. Но я решила, что узнаю. Обязательно. Даже если для этого мне придётся вырвать правду из него клещами.

Замок Бейвуд появился на горизонте на рассвете третьего дня.

Я ожидала чего-то величественного. Старого, но красивого — с высокими башнями, стрельчатыми окнами, резными воротами и флагами, развевающимися на ветру. Мой родной Файервид был именно таким — белокаменный, с алыми крышами, с садами, которые цвели даже зимой (благодаря древней магии, которую наши предки вложили в землю).

Замок Бейвуд был другим.

Серым.

Я не могла подобрать другого слова. Он был серым. Весь — от фундамента до самых высоких шпилей. Серый камень, серые стены, серые башни, серые ворота. Даже небо над ним казалось более тёмным, более свинцовым, чем над окружающей равниной.

Если бы я верила в приметы, я бы сказала, что сам воздух здесь был отравлен.

— Нравится? — спросил Николас, впервые проявив инициативу в разговоре.

— Он… мятежный, — ответила я осторожно.

— Мрачный, вы хотите сказать. Не стесняйтесь. Все так говорят.

— Я не все, милорд. Я ваша жена.

— Это не мешает вам быть как все.

Он вышел из кареты первым, даже не предложив мне руки.

Я вышла сама — спрыгнула на землю, чуть не увязнув в грязи (дожди здесь, видимо, были обычным делом), и подняла голову.

Замок нависал надо мной.

Буквально.

Его стены были такими высокими, что я не видела верхушек башен — они уходили в облака и терялись там. Ворота были открыты, но за ними открывался двор, такой же серый, как и всё остальное, вымощенный камнем, который блестел от дождя.

И тишина.

Николас сказал, что в замке живут триста человек — слуги, стража, ремесленники. Но я не слышала ни голосов, ни шагов, ни собачьего лая, ни детского смеха.

Только ветер.

И где-то далеко — волчий вой.

— У вас есть волки? — спросила я, оборачиваясь к Николасу.

— Были, — ответил он, не глядя на меня. — Теперь их нет. Это ветер воет в башнях.

Он солгал.

Я знала это — чувствовала кожей, костями, тем странным даром Файервидов, который никогда меня не подводил. Это был не ветер. Это были волки. Живые, настоящие, голодные.

Но я не стала спорить.

Вместо этого я подобрала юбки и шагнула под свод ворот.

Внутренний двор замка был ещё мрачнее, чем фасад.

Колодец посредине — с цепью, которая скрипела и раскачивалась на ветру, хотя не было ни души, кто мог бы её раскачать. Конюшни слева — пустые, с распахнутыми дверьми, внутри которых темнела пустота. Кухонный флигель справа — из трубы шёл дым, единственное свидетельство того, что здесь вообще кто-то жив.

Слуги, которые встречали нас, были молчаливы.

Они кланялись — низко, почти до земли — но не говорили ни слова. Даже «добро пожаловать» не произнесли. Только открывали двери, указывали жестами направление и исчезали в тенях, будто их и не было.

— Они что, немые? — спросила я у Николаса, когда мы поднимались по главной лестнице в замок.

— Нет. Просто боятся.

— Вас?

— Проклятия.

Он толкнул массивные дубовые двери, и я вошла внутрь.

Большой зал Бейвуда был огромным.

И пустым.

Каменные стены, каменный пол, высокий потолок с деревянными балками, которые почернели от времени и копоти. Камин — такой большой, что в нём мог бы стоять мой будуар целиком — пылал, но его тепло не достигало дальше первых трёх рядов каменных скамей.

На стенах висели шкуры.

Волчьи шкуры.

Десятки. Сотни. Они покрывали стены от пола до потолка, серые, бурые, чёрные, с пустыми глазницами, в которых застыл вечный страх. Между шкур висели мечи — старые, ржавые, с зазубринами на лезвиях. И гербы — синий щит с серебряным волком, который, казалось, смотрел на меня живыми глазами.

— Вы украшаете дом трупами, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Это традиция, — ответил Николас, проходя вперёд. — Каждый Бейвуд, достигший совершеннолетия, должен убить волка и повесить его шкуру в этом зале.

— Сколько вам было, когда вы убили своего первого?

— Двенадцать.

— А последнего?

Он остановился.

Повернулся ко мне.

— Волки перевелись, когда я женился в первый раз, — сказал он. — Проклятие их распугало. Или они чуяли смерть.

Он сказал это так спокойно, так буднично, будто речь шла о погоде или о ценах на зерно.

А я стояла и смотрела на волчьи шкуры и думала: Это будет моя комната. Моя гостиная. Моя тюрьма. Я буду пить чай под взглядами мёртвых глаз каждое утро.

— Где мои покои? — спросила я, чтобы сменить тему.

— На третьем этаже, западное крыло. Я провожу.

Он пошёл вперёд, и я пошла за ним, и наши шаги гулко разносились по пустому залу, умножаясь эхом, которое дробилось на тысячи осколков.

Покои оказались… странными.

Большими. Слишком большими для одной женщины. Три комнаты — спальня, гардеробная и кабинет. Окна — высокие, стрельчатые, с видом на северный лес, который чернел на горизонте как зубы дракона.

Мебель была старой, тяжёлой, из тёмного дерева, которое пахло маслом и воском и ещё чем-то сладковатым, почти приторным. Кровать — с балдахином из чёрного бархата, расшитого серебряными волками. Камин — тлеющий, с углями, которые не давали тепла.

— Здесь жила моя мать, — сказал Николас, останавливаясь у порога. — Потом — первая жена. Потом — вторая. Теперь — вы.

— И все они умерли в этой комнате?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Мать умерла в родах. Первая жена — от проклятия. Вторая — от чумы.

— В этой кровати?

— В этой, — кивнул он.

Я медленно подошла к кровати и провела рукой по бархатному покрывалу.

Оно было холодным.

Как кольцо на моём пальце в день свадьбы.

— Вы привели меня сюда, чтобы я умерла, — сказала я, не оборачиваясь. — Признайтесь хотя бы в этом.

Николас молчал.

Я повернулась.

Он стоял в дверях, и его лицо было непроницаемым, как маска. Но глаза… глаза снова горели той болезненной, отчаянной пустотой, которую я видела у алтаря.

— Я не прошу любви, леди, — сказал он тихо. — Только вашего присутствия здесь.

— Для чего? Чтобы я прокляла вас?

— Чтобы вы были.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа.

Я осталась одна.

В комнате, где умерли три женщины.

С кольцом на пальце, которое всё ещё пульсировало, как второе сердце.

И с вопросом, который жёг меня изнутри:

Что значит «чтобы вы были»?

Я решила, что это подтверждение моей теории.

Он сказал: «Я не прошу любви. Только вашего присутствия».

Присутствия.

Не любви, не нежности, не заботы, не поддержки. Не партнёрства, не дружбы, не семьи.

Присутствия.

Тела.

Жертвы.

Он хотел, чтобы я была здесь — в этом замке, в этой комнате, в этой кровати — чтобы проклятие наконец получило то, что ему нужно. Мою ненависть. Мою смерть. Моё проклятие.

Я была права с самого начала.

Я повторяла это себе, как заклинание, пока распаковывала вещи (служанки не пришли — или их не было, или им запретили). Я вешала платья в гардероб, раскладывала книги на полках, ставила на туалетный столик свои гребни и флаконы с духами.

Я была права.

Я была права.

Если бы я повторяла это достаточно громко в своей голове, то, может быть, поверила бы.

Но что-то внутри меня — тот самый дурацкий дар Файервидов, который заставлял меня чувствовать правду, даже когда я хотела её не чувствовать — шептал: Он не лжёт. Он действительно не просит любви. Но он не просит и смерти. Он просит… не знаю. Чего-то, чего нет в словарном запасе.

Я заткнула этот голос.

Заткнула так же, как затыкала совесть всякий раз, когда мне нужно было сделать что-то, что я считала правильным, но трудным.

К вечеру я закончила.

Мои покои стали моими. Чужие следы — следы матери, двух жён, потерянной нежности — исчезли под слоем моих вещей, моих запахов, моей жизни.

Я стояла у окна и смотрела на лес.

Там, в темноте, за деревьями, кто-то выл.

На этот раз я была уверена — волки.

Ужин подали.

Слуга в синей ливрее (первый говорящий слуга, которого я встретила в этом замке — он сказал: «Ужин подан, ваша милость») принёс поднос с едой в мои покои.

Я спросила, где граф.

Слуга ответил, что граф ужинает в своих покоях и просил меня не беспокоиться.

Я спросила, будет ли он сегодня в моей спальне.

Слуга покраснел (впервые за весь день я увидела живой цвет в этом сером мире) и сказал, что граф Бейвуд никогда не посещает спальню жены без её приглашения.

— А предыдущих жён приглашали? — спросила я.

Слуга побледнел и быстро вышел.

Я осталась с холодным супом, чёрствым хлебом и куском мяса, которое выглядело так, будто его приготовили неделю назад.

Я не ела.

Я сидела и смотрела на дверь.

Николас не пришёл.

Ночь опустилась на замок Бейвуд как чёрное покрывало.

Я не спала.

Лежала на кровати, где умерли три женщины (я приказала сменить постельное бельё, но запах — сладковатый, приторный, похоронный — остался), и смотрела в потолок.

Там, в тенях, кто-то шевелился.

Не крысы. Не призраки. Что-то другое. Древнее. Злое.

Я чувствовала это кожей.

Магия.

Старая магия, которая жила в стенах этого замка, в каждой трещине, в каждом камне, в каждой волчьей шкуре. Она дышала. Она ждала. Она хотела.

Чего?

Моей крови?

Моей смерти?

Моей любви?

Я не знала.

Я закрыла глаза и попыталась уснуть, но сон не шёл.

Вместо этого я думала о Николасе.

О его седых висках. О его дрожащих пальцах, когда он надевал мне кольцо. О его голосе, который треснул, когда он сказал: «Я не хочу вашей смерти».

Он не хотел моей смерти.

Но он знал, что она случится.

Он знал это, когда подписывал брачный договор. Когда ехал в Файервид. Когда смотрел на мой портрет, который мать повесила в гостиной (чтобы жених знал, что покупает).

Он знал, и всё равно женился.

Почему?

Почему, если он не хотел моей смерти?

Я села на кровати.

— Потому что он хотел жить, — сказала я вслух. — Или потому что боялся умирать один.

Но это было слишком просто.

Слишком человечно.

Николас Бейвуд не был просто человеком. Он был графом. Воином. Носителем проклятия, которое пожирало его заживо. В нём боролись два существа — человек, который хотел любить, и проклятие, которое хотело убивать.

Я была полем битвы.

Он женился на мне не потому, что я была идеальной жертвой.

А потому, что я была последней надеждой.

И это знание — внезапное, острое, как удар ножа — заставило меня заплакать.

Тихими слезами.

Слезами, которые я не позволяла себе с того дня, как отец сообщил мне о помолвке.

Я плакала не от страха.

Я плакала от его боли.

И ненавидела себя за это.

Утром я спустилась в большой зал.

Николас уже сидел за столом — огромным, дубовым, за которым можно было усадить пятьдесят человек. Он сидел в одиночестве, с чашкой чёрного кофе и пустой тарелкой.

— Доброе утро, милорд, — сказала я, садясь напротив.

Он поднял глаза.

Круги под ними были чёрными, как уголь. Он не спал ещё хуже, чем я.

— Вы плакали, — сказал он.

— Я всегда плачу по утрам. Это очищает поры.

— Азалия.

— Графиня Бейвуд для вас, милорд.

Он молча смотрел на меня.

Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё дрожало.

— Вы будете завтракать? — спросил он наконец.

— Буду.

Он хлопнул в ладоши, и из теней вынырнул слуга. Тот же, что приносил ужин. Бледный, как полотно.

— Принесите завтрак для графини, — приказал Николас.

Слуга поклонился и исчез.

Мы остались одни.

— Я хочу осмотреть замок, — сказала я.

— Как пожелаете.

— Я хочу, чтобы вы меня сопровождали.

Он поднял бровь.

— Боитесь заблудиться?

— Боюсь, что меня съедят волки.

— Волков нет, — повторил он.

— Я слышала их ночью.

— Вам показалось.

Он врал. Снова. И снова я это чувствовала.

Но я решила не давить.

Пока.

Завтрак был лучше ужина — свежий хлеб, масло, мёд, яйца, бекон. Я ела с аппетитом, не глядя на Николаса, который сидел напротив и не притрагивался к еде.

— Вы не едите, — заметила я.

— Я не голоден.

— Вы никогда не голодны. Это проклятие?

Он промолчал.

— Или вы боитесь, что я отравлю вас в первый же день?

Он усмехнулся. Впервые за три дня.

Коротко, горько, но всё же.

— Если бы вы хотели меня отравить, вы бы сделали это умнее, — сказал он. — Например, подмешали бы яд в кофе на свадьбе.

— Я подумала об этом, — призналась я. — Но потом решила, что это слишком банально.

— Что вы решили?

— Что вы заслуживаете более оригинальной смерти.

Он смотрел на меня долгим, странным взглядом.

— Вы думаете о том, как меня убить?

— Я думаю о том, как выжить, милорд. Ваша смерть или моя — не имеет значения. Главное — чтобы я осталась в живых.

— И вы готовы убить меня ради этого?

— Вы готовы убить меня ради своего проклятия.

Он замолчал.

Встал из-за стола.

— Экскурсия начинается через час у главных ворот, — сказал он и ушёл, не оглядываясь.

Я смотрела ему в спину и думала:

Он боится. Не меня. Не смерти. Он боится, что я права. Что он действительно готов убить меня. И что он не сможет этого сделать.

Экскурсия по замку была… познавательной.

Николас водил меня по коридорам и залам, показывал библиотеку (пыльную, заброшенную, с книгами, которые никто не читал десятилетиями), оружейную (там было холодно, темно и пахло кровью, хотя кровь не проливали здесь уже много лет), кухню (огромную, с печами, в которых могли зажарить целого быка, но сейчас там готовили только похлёбку и кашу).

Он был скуп на слова.

«Это западное крыло. Это восточное. Сюда не ходите — там обвалился потолок. Сюда ходите — там кладовая с вином. Сюда не ходите никогда — там подземелье».

— Почему я не могу ходить в подземелье? — спросила я.

— Там опасно.

— Для кого? Для меня или для того, кто там заточён?

Он остановился.

Повернулся.

— Вы задаёте слишком много вопросов, графиня.

— Я любознательна.

— Любознательность убила кошку.

— А удовлетворение вернуло ее обратно.

Он моргнул.

— Это старая поговорка?

— Это надежда.

Мы смотрели друг на друга.

Между нами было три шага. Три шага серого камня, холодного воздуха и тишины.

— В подземелье никто не заточён, — сказал он. — Там просто темно и скользко. Вы упадёте и сломаете шею. А мне не нужна мёртвая жена на первой неделе брака.

— Когда вам понадобится мёртвая жена?

Он не ответил.

Повернулся и пошёл дальше.

Я пошла за ним.

К вечеру я вымоталась.

Бродить по замку Бейвуд было как бродить по лабиринту — каждый коридор был похож на предыдущий, каждая дверь вела в никуда, каждый поворот открывал новый серый пейзаж.

Я попрощалась с Николасом у дверей моих покоев и вошла внутрь.

Комната встретила меня холодом.

Камин не топили весь день, и воздух здесь был ледяным, как в склепе.

Я подошла к окну.

Лес чернел на горизонте.

И оттуда, из черноты, снова донёсся вой.

Волки.

Я была уверена.

Я прижала ладонь к стеклу и прошептала:

— Я не боюсь вас.

Это была ложь.

Я боялась.

Но не волков.

А того, что через месяц, или через год, я стану такой же, как этот замок — серой, холодной, пустой внутри.

С волчьими шкурами на стенах и мёртвыми глазами на гербах.

— Нет, — сказала я громко. — Не стану.

Я отошла от окна, зажгла свечи (магия Файервидов позволяла мне зажигать огонь без спичек — пусть это была слабая, бесполезная магия, но она была моей), села за стол и достала гримуар.

Я не знала, что ищу.

Но я знала, что не остановлюсь, пока не найду.

В ту ночь я не спала.

Я читала.

Страница за страницей, кровь за кровью, проклятие за проклятием.

Я узнала, что Бейвуды прокляты уже триста лет. Я узнала, что их первая графиня, Моргана, была ведьмой — сильной, древней, опасной. Я узнала, что она прокляла своего мужа не из-за измены, как гласила легенда, а потому что он убил её ребёнка.

Я узнала, что проклятие можно снять не только смертью жены.

Были и другие способы.

Но они были спрятаны в другой книге.

В той, что хранилась в восточной башне.

Туда, куда Николас запретил мне ходить.

Я закрыла гримуар и улыбнулась.

— Ну что ж, милорд, — сказала я в темноту, — если вы запретили мне ходить в башню, значит, именно там я и должна побывать.

Волки выли за окном.

Они словно подбадривали меня.

Или предупреждали.

Я не знала.

Но я знала, что завтра начну своё расследование.

С проклятия.

С восточной башни.

С правды, которую Николас так отчаянно пытался скрыть.

За стеной, в своих покоях, Николас стоял у окна и смотрел на лес.

Волки выли.

Он слышал их так же ясно, как и она.

Он знал, что она слышит их. Знал, что она не поверила его лжи о ветре. Знал, что она думает, будто он врёт обо всём.

Он и врал.

Почти обо всём.

Но не о том, что не хочет её смерти.

— Азалия, — прошептал он, прижимаясь лбом к холодному стеклу, — если бы ты знала, как я хочу, чтобы ты жила. Если бы ты знала, как я хочу, чтобы ты была счастлива. Если бы ты знала…

Он замолчал.

Потому что если бы она знала правду, она бы возненавидела его ещё сильнее.

А он не хотел её ненависти.

Он хотел её.

Всю.

С её колкостями, её насмешками, её красными платьями, её глупой поэзией, её рыжими волосами и её глазами, которые видели правду, даже когда он пытался её спрятать.

— Прости меня, — сказал он.

Не за то, что сделал.

А за то, что сделает.

Волки завыли громче.

И в этом вое слышалось что-то похожее на плач.